Я открыла страницу Алины и стала читать. Под постом тянулась вереница почти одинаковых фраз, будто их копировали из одного шаблона: «Держись, милая», «Она просто бесится от зависти», «Мужчину силой возле себя не удержишь».
В груди стало тесно. Даже не от боли — от полного безумия происходящего. Двести четырнадцать посторонних людей разбирали мою жизнь, веря словам девушки с алыми ногтями, которая не привела ни одного факта, ни одного подтверждения.
Я пролистала ниже и вдруг остановилась. Комментарий. На аватарке — ромашки, подпись: «Кристина К.». А дальше текст: «Я эту семью знаю лично. Она его держит. Он давно хочет уйти, просто боится. Всё правда».
Кристина.
Двенадцать лет общения. Банки с помидорами, которые мы каждую осень закатывали вместе — по двадцать трёхлитровых банок за сентябрь. Бассейн по четвергам, третья дорожка, потому что на четвёртой её всё время сносило потоком. Она знала, что у Дмитрия нет детей. Знала и причину. Я сама рассказала ей об этом девять лет назад, когда после бассейна мы сидели у неё на кухне и пили чай с вареньем. Тогда она обняла меня за плечи и сказала: «Ольга, ты сильная. Я бы так не смогла».
И теперь эта самая Кристина писала чужим людям в интернете: «Она его держит. Всё правда».
Пальцы будто скрутило судорогой. Я перевернула телефон экраном вниз и положила на стол. Несколько минут просто сидела, уставившись в стену. Там висел календарь с котами — новогодний подарок Елены.
Потом я снова взяла телефон и начала искать. Двадцати минут оказалось достаточно. Страница Алины была открыта, а среди её подписчиков значилась Кристина. Я перешла к общим фотографиям. И нашла снимок: август прошлого года, кафе на набережной. Алина и Кристина, обнявшись, держат бокалы. Подпись: «Лучшая подруга».
Август. Ровно за три месяца до того, как Кристина внезапно перестала отвечать на мои сообщения.
Я продолжила смотреть. В одной из групп, где состояли обе, обнаружился открытый чат. Переписка была не личной, а групповой, но они отвечали друг другу так, что смысл угадывался без труда.
Кристина писала: «Квартира трёхкомнатная, центр. Оформлена на неё, но при разводе всё равно будут делить пополам».
Алина отвечала: «Мне сказали, если есть ребёнок, суд обычно становится на сторону матери. Ей придётся съехать».
Кристина: «Главное, чтобы она ушла сама. Так будет легче».
Вот и вся правда. Не чувства. Не будущий ребёнок. Квартира. Трёхкомнатная, в центре, с ремонтом, который мы сделали четыре года назад, вложив восемьсот тысяч.
Я сняла скриншоты. Сохранила их отдельно. А потом оставила под публикацией Алины один-единственный комментарий. Без истерики, без оскорблений, без лишних слов. Прикрепила переписку и написала три предложения: «Это переписка Алины и её подруги Кристины. Здесь речь не о любви и не о ребёнке. Здесь речь о моей квартире».
Спустя два часа под постом вместо двухсот четырнадцати комментариев осталось сорок три. Остальное Алина удалила. Но эти сорок три стереть уже не получилось: люди успели всё скопировать и разнести по обсуждениям.
Вечером мне позвонил Дмитрий. Голос у него был сдавленный, напряжённый.
— Ольга, Алина сегодня уволилась. Утром пришла, собрала вещи и ушла. Ничего никому не объяснила.
— Я знаю, — ответила я.
— Что именно ты знаешь?
Я рассказала ему всё. Про найденную переписку, про Кристину, про квартиру.
Он долго молчал в трубку. Потом наконец произнёс:
— Надо было сразу сказать мне. Я бы сам с ней поговорил.
— Ты бы потёр переносицу и сказал: «Давай разберёмся», — спокойно ответила я. — А потом она снова бы пришла. Мне нужно было сделать так, чтобы она больше не появлялась.
Дмитрий ничего не сказал. Но я почти видела, как он в этот момент действительно трёт переносицу.
Алина появилась через пять дней. В субботу, около одиннадцати утра. И пришла она не одна, а с двумя подругами. Одна — крупная, в пуховике, с таким голосом, что его, наверное, слышали через два этажа. Вторая — молчаливая, с телефоном в руке, уже включившая камеру.
Они стояли на площадке четвёртого этажа. Алина нажимала на звонок и кричала в дверь:
— Ольга, открывай! Хватит прятаться! Ты мне жизнь сломала!
Из квартиры напротив выглянула Тамара Петровна, семьдесят два года, наша соседка. Сверху тоже кто-то вышел. Мужчина с пятого этажа остановился на лестнице с кружкой чая в руке.
Я открыла.
Алина стояла передо мной, уперев руки в бока. Глаза красные, но сухие — то ли плакала раньше, то ли нарочно натёрла. Ногти, как всегда, ярко-красные. Один, на мизинце, был надломлен.
— Ты выложила мою переписку! — выпалила она. — Ты меня опозорила! Меня с работы выжили!
— Ты ушла сама, — сказала я.
— Из-за тебя, — процедила она сквозь зубы.