Наталья Павловна вышла через служебный вход «Витафармы» и сразу поёжилась: после душного аптечного зала вечер показался непривычно зябким. Ноги ныли так, словно в каждой из них бился отдельный воспалённый пульс, живший своей жизнью и не подчинявшийся телу. Двенадцать часов без возможности нормально присесть, конец месяца, отчётность, складские накладные, трое скандальных покупателей и ещё провизор, внезапно ушедший на больничный. Она вытащила телефон, чтобы глянуть на часы, и аппарат тут же зазвонил, будто только этого и ждал.
— Наташ, ты где? — голос Андрея был слишком бодрым, почти праздничным. А такой тон у него обычно означал одно: он уже что-то решил за неё.
— Из аптеки вышла. Иду домой, — Наталья Павловна переложила сумку на другую руку, освобождая плечо, онемевшее под ремешком.
— Слушай, тут такое дело. Зайди в «Ольховский», возьми свиного карбонада, кусок голландского сыра и нормального пива. «Баварский мастер» знаешь? В зелёных бутылках. Максим к нам заскочил неожиданно.
Она остановилась возле остановочного павильона, хотя никакого автобуса ждать не собиралась. Просто ноги сами потребовали хотя бы минутной передышки.
— Андрей, я двенадцать часов простояла на смене. У меня спина отваливается, я едва держусь. Может, вы уж как-нибудь сами? В морозилке пельмени лежат.
— Наташ, ну только не начинай, а? — в его голосе сразу проступило раздражение. — Ты хочешь, чтобы я перед братом опозорился? Я что, родного брата пельменями кормить буду, как какого-то бродягу?
— Я не говорю «бродягу». Я говорю, что устала.
— Ты у меня всегда уставшая, — произнёс Андрей уже тем самым тоном, который она знала до последней интонации: ровным, снисходительным, будто разговаривал не с женой, а с капризным ребёнком. В последние годы он включал его всякий раз, когда беседа сворачивала не туда, куда ему хотелось. — Купи всё, что я сказал, и приходи. Мы ждём.
Он отключился, не дав ей ответить. Наталья Павловна ещё несколько мгновений смотрела на потемневший экран, словно там могло появиться хоть какое-то объяснение.
Двадцать два года назад, когда они познакомились на заводских танцах, Андрей был совсем другим. Тогда он работал слесарем в третьем цеху. Ладони у него были грубые, в мелких порезах от железа, и он почему-то стеснялся этих рук — прятал их за спину, когда провожал её до дома. Теперь его пальцы стали мягкими, гладкими, ухоженными. «Программистские», называла она их про себя. Ногти ровно подстрижены, кожа чистая, будто эти руки не зарабатывали, а просто существовали отдельно, напоказ.
Она всё-таки свернула к «Ольховскому», хотя внутри уже поднималась тяжёлая, бессильная злость. Ноги слушались плохо, каждый шаг отдавался тупой болью в пояснице, и от этого раздражение становилось гуще, плотнее, словно кипело в ней на медленном огне.
В магазине Наталья Павловна остановилась у мясной витрины и некоторое время молча рассматривала свиной карбонад, аккуратно разложенный на подложках: розоватое мясо, тонкая белая прослойка жира, блестящая плёнка сверху. Потом резко отвернулась и направилась к куриным окорочкам. Взяла две упаковки — самые обычные. Голландский сыр даже не стала искать. Вместо него положила в корзину простой украинский сыр с нижней полки, тот, что стоил дешевле остальных.
У холодильника с пивом она задержалась дольше. «Баварский мастер» стоял в зелёных бутылках с золотистыми этикетками — нарядный, важный, словно сам прекрасно понимал свою цену. А ниже, тесным рядом, стояло самое обыкновенное пиво в простых банках, без претензий и красивых обещаний. Наталья Павловна взяла две банки самого дешёвого.
Когда кассир пробивала покупки, она вдруг поймала себя на странной мысли: впервые за долгое время она делает что-то не ради того, чтобы кому-то угодить, а просто потому, что сама так решила. Мысль была крошечной, почти неслышной. Но внутри что-то отозвалось на неё, будто маленький камень упал в неподвижную воду и пустил круги.
Домой она шла медленнее, чем обычно. Миновала детскую площадку, где пустые качели тихо скрипели от ветра. Прошла мимо киоска с шаурмой, откуда тянуло жареным луком и раскалённым жиром. Потом — вдоль старой тополиной аллеи. Когда-то эти деревья были тонкими и гибкими, она помнила их почти молодыми. Теперь тополя стояли широкие, тяжёлые, с растрескавшейся корой и разлапистыми ветвями.
По дороге Наталья Павловна вспомнила, как Андрей впервые попросил у неё денег. Случилось это лет пятнадцать назад, вскоре после того, как он ушёл с завода. Тогда он говорил: «перехватить до проекта», уверенно, азартно, с блеском в глазах. Обещал, что совсем скоро всё наладится, и он сам будет возить её на отдых к морю. Она тогда не раздумывала — достала деньги из своей зарплатной заначки, которую откладывала на зимние сапоги. Проект не выстрелил. Сапоги она купила только через год, на распродаже, самые дешёвые.
Уже у порога квартиры её встретил запах подгоревшего масла. Наталья Павловна сняла туфли, с трудом стащив их с распухших ступней, и почти с облегчением почувствовала прохладу линолеума в прихожей. Ступни будто расправились, благодарно касаясь пола. Но к запаху горелого масла примешивался ещё один — резкий, чужой, навязчивый. Мужской одеколон: сладковатый, тяжёлый, слишком густой для их небольшой квартиры.
Она прошла на кухню и замерла на пороге.
В раковине возвышалась гора грязной посуды, похожая на маленькую крепость. Кастрюля из-под борща, который Наталья Павловна варила ещё вчера ночью, стояла на плите; на дне подсохли бурые разводы. Сковорода с остатками яичницы источала тот самый кислый запах перегретого масла. Тарелки с засохшими крошками от магазинных пельменей были свалены одна на другую — липкие, немытые, неприятные на вид.
Из комнаты доносился телевизор. Кажется, шёл спортивный канал: комментатор возбуждённо выкрикивал что-то про пенальти. Вслед за ним перекликались и смеялись мужские голоса.
Наталья Павловна поставила пакет с продуктами на единственный свободный участок столешницы — тот самый, который она каждый вечер оттирала до блеска. Это была, пожалуй, единственная безупречно чистая поверхность во всей квартире, где обои кое-где уже затёрлись, а плитка в ванной давно пожелтела от времени.
Она заглянула в зал. На диване расположился Андрей, а рядом, развалившись в кресле, сидел Максим.
Максим выглядел помятым, будто только что выбрался из машины после долгой дороги. Рубашка на нём была дорогая, явно не из дешёвых, но несвежая: воротник слегка заляпан, манжеты смяты. От него тянуло особым запахом чужого автомобиля и чужой жизни — смесью бензина, салонного освежителя и того самого тяжёлого одеколона. Именно этот запах она уловила ещё в прихожей.