На журнальном столике перед мужчинами выстроились три пустые бутылки из-под самого простого пива. Стояли они почти идеально ровно, как игрушечный строй маленьких солдатиков.
— О, Наташенька, привет! — Максим сделал движение, будто собирался подняться ей навстречу, но тут же снова осел в кресле, вяло махнув рукой. — Мы тебя уже заждались.
— Здравствуй, Максим, — ответила она, заставив себя говорить спокойно, без усталого раздражения в голосе.
Андрей поднялся с дивана и шагнул к ней. Не поздоровался, не спросил, тяжело ли было нести пакеты. Просто заглянул внутрь.
— Это что такое? — Он вытащил упаковку с куриными окорочками, потом повертел в руках пиво. — Я же ясно сказал: карбонат и «Баварский мастер». А это что за бурда? Я такого даже не видел.
— Купила то, что было, — Наталья забрала у него пакет и прижала к себе.
Они прошли на кухню. Андрей говорил уже тише, но злость в его шёпоте слышалась ещё отчётливее, чем если бы он кричал.
— Ты нарочно это сделала, да? Решила меня перед братом выставить непонятно кем?
— Андрей, я устала. Двенадцать часов на ногах. У меня не было сил стоять у витрины и выбирать самый дорогой кусок мяса.
— Не в усталости дело. Ты назло купила. Я тебя нормально попросил, по-человечески. Ты хоть понимаешь, как это выглядит? Брат приехал, а у меня в холодильнике самые дешёвые окорочка.
— А ты понимаешь, как это выглядит для меня? Я прихожу с работы, а дома заваленная посудой кухня, запах жареного на всю квартиру, и никому даже в голову не пришло убрать за собой тарелки.
— Мы не успели. Разговор был важный.
— У тебя всегда всё важное, — Наталья почувствовала, как внутри поднимается та самая злость, которая накрыла её ещё в магазине. Только теперь она уже не тлела где-то глубоко, а рвалась наружу. — А у меня, значит, важных разговоров не бывает. Я только должна мыть, готовить и молчать.
— Только не начинай сейчас со своими этими рассуждениями, прошу тебя, — Андрей быстро покосился в сторону комнаты, проверяя, не прислушивается ли Максим. — Стоит мне о чём-то попросить, у тебя сразу одна и та же песня. Хоть бы перед братом постеснялась.
— Мне нечего стыдиться, — глухо сказала она.
Наталья отвернулась, стала выкладывать покупки: окорочка сунула в холодильник, сыр поставила на полку, пакет с пивом придвинула к стене. Руки двигались сами, а мысли внезапно унесли её далеко назад.
Двадцать лет назад, в первый год после свадьбы, Андрей по вечерам сам становился к раковине и мыл посуду, пока она возвращалась с поздней смены из аптеки. Тогда это не считалось подвигом. Никто не подсчитывал, кто больше устал и чья очередь. Он тогда ещё работал на заводе, приходил весь вымотанный, с запахом масла и металла, но приносил домой зарплату — небольшую, зато стабильную, честно заработанную.
Из комнаты донёсся голос Максима. Он что-то спросил про ужин. Андрей крикнул ему, что сейчас всё будет, а потом повернулся к Наталье с выражением лица, которое она знала до последней складки: вроде просит, а на самом деле уже приказывает.
— Приготовь что-нибудь, а? Хотя бы картошку пожарь с этими окорочками. Не позорь меня.
Наталья ничего не ответила. Из груды грязной посуды она вытащила сковороду, отскребла её под краном. Вода шла ледяная: колонка опять не грела. От холода пальцы сразу свело ломкой болью.
Она вспомнила, что уже полгода просила Андрея посмотреть эту несчастную колонку. Он каждый раз отмахивался: то некогда, то руки не доходят, то заказов навалилось. Только вот этих заказов она давно не видела ни в виде денег, ни в виде хоть какого-то дела.
Готовила она молча. Из зала снова гремел телевизор, комментатор с надрывом выкрикивал что-то про матч. Позвякивали бутылки, Максим громко смеялся над какой-то своей шуткой. На сковороде шипела картошка, масло стреляло мелкими горячими каплями. Наталья стояла у плиты и чувствовала, как тупая боль расползается по пояснице при каждом наклоне.
Когда ужин был готов, она позвала мужчин на кухню. Максим появился первым, довольно потирая ладони, уселся за стол и сразу придвинул к себе тарелку.
— Вот это красота, — протянул он, накладывая жареную картошку. — Наталья Павловна, вы просто золото. Мне бы такую жену.
— Тебе бы сперва постоянную работу найти, — усмехнулся Андрей.
Максим только рассмеялся вместе с ним, ничуть не обидевшись. Видно было, что шутка эта между братьями старая, обкатанная, почти домашняя.
Наталья села на край табурета, но к еде так и не притронулась. Ноги гудели, спина ныла, голова стала тяжёлой. Даже запах жареной картошки, который обычно казался ей уютным и тёплым, сейчас раздражал — жирный, навязчивый, прилипший к воздуху.
— Слушайте, я ведь не просто так заскочил, — сказал Максим, прожевав. — У меня тут вариант один появился. Завтра надо съездить, себя показать. Нужна бы рубашка чистая. Моя в дороге совсем измялась. И джинсы тоже неплохо бы освежить, я в них уже второй день.
— Да без проблем, — сразу ответил Андрей. — Наталья постирает. Машинка у неё нормальная.
Наталья медленно подняла глаза от тарелки.
— Я сегодня стирку уже не начну. Поздно.
— Начнёшь и успеешь, — сказал Андрей так, словно спор закончился ещё до того, как она успела возразить.
Она промолчала. Не потому, что согласилась. Просто сил на очередную перепалку при Максиме уже не оставалось. Внутри у неё что-то сжалось плотным узлом — как пружина, которую слишком долго закручивали, не давая распрямиться.
После ужина Максим перебрался обратно в комнату и снова включил телевизор. Спустя некоторое время он объявил, что выйдет на балкон подышать перед сном. Наталья услышала, как хлопнула балконная дверь, как жалобно скрипнула старая рассохшаяся рама.
Она осталась на кухне одна и начала убирать со стола. Тарелки, вилки, сковорода — всё это легло сверху на уже накопившуюся гору. Наталья открыла кран на полную, будто шум воды мог заглушить не только кухонную тишину, но и мысли, которые упорно лезли в голову.
Вода по-прежнему была холодной. Очень скоро руки онемели, кожа на пальцах побелела, под ногтями собралась мыльная пена. Она машинально терла одну тарелку за другой, потом кастрюлю, потом сковороду, а про себя повторяла слова, которые не решалась произнести вслух.
«Ты бы хоть раз спросил, как я. Устала ли. Могу ли. Просто спросил бы, прежде чем распоряжаться мной, как вещью. Я тебе не прислуга, Андрей. Я двадцать два года рядом с тобой. Я помню тебя молодым, с руками в мазуте, настоящими рабочими руками. А теперь у тебя пальцы гладкие, мягкие, будто они давно забыли, что такое нормальная работа».
В дверях кухни появился Андрей. Он остановился, скрестил руки на груди и некоторое время молча смотрел ей в спину. Наталья сразу почувствовала этот взгляд — тяжёлый, нетерпеливый, требующий немедленного ответа. Потом он заговорил тем самым тоном, от которого у неё внутри всё заранее напряглось.