Там уже стояли её лекарства — прямо на столе Софии. Её платья висели в Софиином шкафу. Её сумки были разложены там, где ещё утром лежали детские книги и альбомы. И после всего этого ты считаешь, что я слишком резко это называю?
— Я ничего не переносил, — глухо ответил Дмитрий. — Мама сама всё разобрала. Я только чемоданы внёс.
Марина медленно кивнула, будто именно этого ответа и ждала.
— Значит, ты принял решение, занёс чемоданы, а потом всё как-то само собой устроилось?
Татьяна Сергеевна вскинула подбородок.
— Не надо на сына набрасываться. Он повёл себя как нормальный мужчина. Мать пожалел. А ты меня встретила так, словно я какая-то посторонняя, случайно зашедшая с улицы.
— Вы не посторонняя, — ровно сказала Марина. — Но эта квартира принадлежит не вам.
После этих слов в кухне стало особенно тихо. Фраза будто осела между ними тяжёлым, неприятным грузом.
Квартира и правда была Марининой. Ещё до свадьбы с Дмитрием её отец, Алексей Михайлович, оформил жильё на дочь дарственной. Тогда Марина ждала Софию, и родители решили подстраховать молодую семью. Отец сказал без лишних объяснений:
— Живите спокойно. Но квартира пусть будет записана на тебя. Не потому, что мы против Дмитрия. Просто у женщины с ребёнком должен быть свой надёжный угол.
Дмитрий тогда не спорил. Напротив, благодарил тестя, уверял, что будет беречь Марину, и даже говорил, что никогда не позволит никому распоряжаться в их доме без её согласия.
Но годы прошли, и те обещания словно выцвели.
Сначала Татьяна Сергеевна просто зачастила к ним в гости. Потом начала оставаться ночевать. Затем стала без спроса открывать холодильник, проверять запасы круп, перекладывать тарелки и чашки по кухонным ящикам, недовольно замечать, что у Софии чересчур много игрушек, а Марина слишком часто пропадает на работе.
— Женщина не должна постоянно мотаться по командировкам, — наставительно говорила она. — Дом держится на хозяйке.
— Дом держится на взаимном уважении, — отвечала Марина.
Свекровь обижалась. Дмитрий просил жену не обострять.
— Она просто из другого поколения.
— Из другого поколения или просто не знает границ? — как-то спросила Марина.
Тогда они крупно поругались. Но на следующий день Дмитрий пришёл с цветами, извинился, и Марина решила не развивать конфликт. Ей казалось, что границы можно обозначить спокойно, по-человечески.
Как выяснилось, не перед всеми.
Примерно год назад Татьяна Сергеевна уже пробовала «остановиться на недельку». Она приехала с небольшой сумкой и объяснила, что в её подъезде ремонт: шум, пыль, невозможно находиться. Марина тогда уступила. Свекровь устроилась на диване в гостиной, три дня жаловалась на неудобство, а потом вдруг заявила, что в детской ей было бы куда комфортнее.
— Там спокойнее. И окно выходит во двор.
— Там живёт София, — напомнила Марина.
— Ребёнок может и с вами поспать. Детям только в радость, когда мама рядом.
Именно тогда Марина впервые поняла: речь вовсе не о временной помощи. Татьяна Сергеевна не просила угол. Она проверяла, сколько пространства ей позволят занять.
После того случая Марина прямо сказала Дмитрию:
— Твоя мама может приходить к нам в гости. Но жить здесь без моего согласия она не будет.
Дмитрий тогда кивнул. Теперь Марина понимала: скорее всего, он кивнул лишь для того, чтобы разговор быстрее закончился.
Сейчас он стоял у входа в детскую и выглядел так, будто надеялся пройти между двумя женщинами, не задев ни одну. Не вышло.
— Ладно, — сказала Марина. — Разберёмся сейчас.
— Марин, давай только без резких движений, — попросил он.
— Резким движением было заселить твою мать в комнату Софии, пока меня нет дома. А я как раз буду действовать спокойно.
Она вышла в спальню, достала из шкафа домашние вещи и направилась в ванную. Умылась ледяной водой, переоделась, стянула волосы в низкий хвост. Когда вернулась на кухню, лицо у неё было спокойным, но это спокойствие уже не обещало уступок.
Татьяна Сергеевна сидела за столом и ела нарезанные помидоры, посыпая их солью. Рядом лежал телефон. Похоже, разговор с подругой она уже закончила, зато настрой у неё стал ещё более наступательным.
— Ну что, пришла в себя? — спросила свекровь.
— Я и не выходила из себя, — ответила Марина. — Я просто пытаюсь понять, что именно здесь произошло.
Дмитрий стоял возле окна, скрестив руки на груди. Лицо у него было напряжённым, взгляд тяжёлым.
— Мам, может, и правда стоило дождаться Марину, — неуверенно произнёс он.
Татьяна Сергеевна резко обернулась к сыну.
— Дождаться? Сынок, я тебе позвонила и сказала, что мне одной плохо. Что ты должен был сказать? «Мама, я сначала у жены разрешение попрошу»?
— Да, — спокойно сказала Марина. — Именно это. Потому что это не только его дом и уж точно не его личная квартира.
Татьяна Сергеевна положила вилку на тарелку. Она не швырнула её и не стукнула нарочно, но движение вышло таким резким, что Дмитрий невольно дёрнулся.
— Вот, значит, как. Сын здесь, выходит, никто.
— Сын здесь живёт, — поправила Марина. — Но он не может единолично распоряжаться комнатой ребёнка.
— Ребёнка! — свекровь всплеснула руками. — София сейчас на свежем воздухе отдыхает, ей там хорошо, просторно. А я, значит, должна одна сидеть в четырёх стенах?
— Почему одна? У вас есть сестра в соседнем районе. Есть подруги. И, наконец, у вас есть собственная квартира.
При слове «квартира» в лице Татьяны Сергеевны что-то едва заметно дрогнуло. Всего на секунду, но Марина это уловила. Свекровь отвела взгляд к окну и принялась разглаживать край салфетки.
— Моя квартира сейчас не совсем свободна, — произнесла она после паузы.
Дмитрий медленно повернул голову.
— В каком смысле?
Татьяна Сергеевна замялась.
— Я пустила туда людей.
— Каких ещё людей? — спросил Дмитрий.
— Нормальных людей. Знакомая Оксаны приехала с мужем и внучкой. Им нужно было где-то пожить летом. Люди приличные. Я подумала: мне всё равно одной тяжело, а так квартира будет под присмотром.
Марина молча отодвинула стул и села напротив свекрови.
Вот оно.
Не одиночество. Не внезапная беда. Не поломанный лифт и не невыносимая тоска в пустой квартире.
Обычный расчёт.
— То есть свою квартиру вы на лето сдали, — сказала она.
— Не сдала, а пустила знакомых.
— Они вам платят?
Татьяна Сергеевна сжала пальцами салфетку, но ничего не ответила.
Дмитрий побледнел от злости. Не громкой, не показной — той, от которой лицо становится ровным и почти каменным.
— Мам, ты сказала мне, что тебе некуда идти.
— Я сказала, что мне тяжело одной.
— Ты сказала, что дома оставаться не можешь.
— Так я и не могу! Там люди!
— Потому что ты сама их туда пустила!
Татьяна Сергеевна раздражённо махнула рукой.
— Ой, вот только не начинайте. Сделала людям добро — и сразу виновата. И вообще, что такого случилось? Я же не в сарай к вам напросилась. Я всего лишь к сыну пожить хотела.