— В субботу принесёшь ключ от гаража, — произнёс Анатолий, даже не подняв глаз.
Сказал он это не мне и не Артёму, а куда-то в свою тарелку. Я как раз резала хлеб, и нож застыл посередине буханки, будто рука сама отказалась двигаться дальше.
— В какую именно субботу? — спросила я.
— В ближайшую. Двенадцатого. Гараж должен быть освобождён полностью. Чтобы там ни гвоздя не осталось.
Артём медленно опустил вилку на край тарелки. Он у меня не из тех, кто сразу вспыхивает и начинает спорить. Сначала замолкает. Потом либо произносит одно короткое слово, либо вообще уходит в себя.
— А зачем пустой? — тихо спросил он.
— Роману под мастерскую. Он с весны без нормального места мается, а мой гараж стоит без дела, пыль собирает.
— Там не пыль собирается, — ответил Артём. — Там «Ява». И станок.
— «Яву» заберёшь. Я же не зверь какой-нибудь. Увезёшь куда угодно.
Я посмотрела на мужа.
— Роман сам тебя об этом попросил?
— Я ему отец. Мне не нужно ждать, пока меня попросят.
Анатолий отломил кусок хлеба от той самой буханки, которую я так и не дорезала, сунул в рот и стал жевать, уставившись в окно. Будто там, за стеклом, во дворе, уже был написан правильный ответ.
— Хорошо, — сказал Артём. — Заберу.
Так он говорил ещё в школе, когда ему сообщали, что поездка с классом не состоится: «хорошо» — и взгляд в сторону. Мне сорок семь, двадцать лет я принимаю вещи в химчистке на Садовой, и за это время научилась по голосу отличать человека, который согласился, от человека, который просто перестал сопротивляться.
— Мы с тобой ещё это обсудим, — сказала я Анатолию.
— Нечего обсуждать. Двенадцатого утром Роман приедет.
Артём поднялся и ушёл к себе. Анатолий включил телевизор и прибавил звук сильнее, чем требовалось. Я молча перемыла посуду, протёрла стол, потом подошла к комнате сына и постучала.
Он сидел над разобранным карбюратором. Мелкие детали были разложены на газете ровными рядами: каждый винтик отдельно, всё по порядку, как он любит. На мой стук Артём даже не обернулся.
— Мам, не надо, — сказал он. — Не хочу, чтобы из-за меня начиналось.
— Из-за тебя ничего не начинается. Есть только данное слово. И его кто-то решил перечеркнуть.
— Это слово при тебе давали. А у него в голове, может, всё иначе было.
— Вот и узнаем, как у него было.
Только тогда Артём повернулся. Подбородок у него упрямый, от отца, а глаза — мои.
Я вернулась на кухню, вытащила из ящика клетчатую тетрадь, перетянутую резинкой, и на чистом листе вывела: «Гараж. Суббота, двенадцатое. Ключ». Потом пролистала назад, далеко, до записи, сделанной пять лет назад в новогоднюю ночь. Прочитала дважды и закрыла тетрадь.
Эта тетрадь у меня давно. На приёмке без записей нельзя: человек сдаёт пальто, а через месяц уверяет, что пятна на рукаве точно не было. Поэтому у меня всё отмечено: кто что обещал, кто сколько отдал, когда и при каких словах. Анатолий посмеивается: «Тамара дело ведёт». Смеётся ровно до тех пор, пока эти записи не касаются его самого.
В пятницу утром я в прихожей искала ключи от работы, а Анатолий, сидя на табуретке, натягивал ботинки и старательно избегал моего взгляда.
— Тамара, только не начинай.
— Я пока молчу.
— Вот и молчи дальше.
Я действительно промолчала. До самой Садовой.
На работе из внутреннего кармана мужского пиджака я достала два ключа, аптечный чек и сложенный вчетверо листок в клетку. Ключи отправила в отдельный пакетик, чек и бумажку — туда же, а в журнал приёма внесла: «Пиджак тёмно-серый, пятно на левом лацкане, карманы проверены». Клиенты иногда обижаются, когда я выворачиваю карманы. Зато быстро перестают обижаться, когда им возвращают забытый в подкладке пропуск или деньги.
— Ты сегодня какая-то, будто пустой чемодан, — заметила Валентина, принимая у женщины куртку.
— Гараж, — ответила я.
— Твой?
— Не мой. В том-то и вся беда.
Валентина кивнула и больше не стала расспрашивать. Она умеет вовремя замолчать.
К одиннадцати пришла женщина с детским красным пальто. На левом рукаве расползлось чернильное пятно. Женщина объяснила, что сын прямо на уроке расписался ручкой. Я осмотрела подкладку, проверила карманы, нашла в одном ластик и колпачок от фломастера, затем записала: «Пальто красное, детское, чернила на левом рукаве, в кармане ластик, отдано в пакете». Женщина расплатилась и тяжело вздохнула:
— Он ведь не специально.
— Чернила почти никогда не бывают специально, — сказала я.
В обед пришло сообщение от Артёма: «Мам, нашёл бокс на Заводской. Две тысячи гривен в месяц. Давай снимем и закроем тему с гаражом».
Я достала свою тетрадь и вывела столбиком: две тысячи гривен в месяц, двадцать четыре тысячи в год. Ниже приписала: «Сапоги — отложено две тысячи восемьсот». Подчеркнула первую сумму, потом зачеркнула всю строку и ответила сыну: «Не снимай. До субботы ничего не выноси».
Через минуту он прислал: «Ладно. Но Станислав держит бокс только до субботы. Нужен задаток. Восемьсот гривен».
Опять это его «ладно». Я несколько секунд стояла у стойки с чужим пальто в руках. До зарплаты оставалась неделя, а свободных денег в кошельке не было. Потом всё-таки перевела Станиславу восемьсот гривен с той карты, где лежали деньги на сапоги.
«Если передумаете, не верну, — написал он. — Я ради вас другим отказал».
Я открыла тетрадь и внесла новую строку: «Станислав, задаток восемьсот гривен, возврата не будет». Рядом поставила дату.
Снимать бокс на год и делать вид, будто вопрос решён, я не стала. Если Анатолий решил, что Артём должен забрать «Яву» куда угодно, пусть скажет это сыну в лицо, а не бормочет в тарелку за ужином.
Всю субботу в квартире висело тяжёлое ожидание.