Для него кастрюля бульона внезапно превратилась в непосильный подвиг, требующий половины дня и героического терпения.
Мария молча смотрела на мужа, и в голове у неё с пугающей ясностью складывалась мысль, от которой становилось холодно. Если бы она сейчас упала прямо здесь, на коврик у двери, Дмитрий, пожалуй, обнаружил бы это не сразу. Скорее всего, лишь тогда, когда у него заурчало бы в животе и он вышел бы из комнаты поинтересоваться, почему до сих пор нет ужина.
За лекарствами она в итоге поплелась сама. Еле дошла, держась за стены и перила.
Через неделю, когда болезнь наконец отпустила, Мария снова сидела на кухне и слушала знакомую до тошноты пластинку. В последний год Дмитрий всё чаще заводил один и тот же разговор: ему, видите ли, срочно нужен ребёнок, продолжатель рода, наследник.
— Маш, ну у Игоря уже второй малыш, Алексей с коляской по двору круги наматывает, а мы всё откладываем! — тянул он, отодвигая от себя пустую тарелку. — Я тоже хочу ребёнка!
Мария резко поставила чашку на стол. Звук вышел такой, что Дмитрий даже моргнул. Она посмотрела на него спокойно, но в этом спокойствии было больше стали, чем в крике.
— Хорошо, Дмитрий. Я согласна подумать о ребёнке. Но сначала ты проходишь испытательный срок. Один месяц. Ровно тридцать дней ты сам, без моих напоминаний и подсказок, отвечаешь за наш дом. Сам покупаешь продукты, сам готовишь полноценную еду, сам стираешь свои рубашки, сам следишь за счетами и оплачиваешь их вовремя. Я не вмешиваюсь вообще. Ни пальцем не шевельну. Докажи, что ты взрослый мужчина, а не большой мальчик, который хочет младенца, но не понимает, что такое ответственность.
Дмитрий фыркнул и самодовольно усмехнулся, будто ему предложили не испытание, а пустяк.
— Да легко! Нашла чем пугать. Посуду в машинку закинуть, макароны сварить, пару кнопок нажать. Это ваши женские заморочки. Я с этим одной левой разберусь.
Но уже ко второй неделе его уверенность рассыпалась с громким треском. Первые дни он ещё пытался держать лицо, изображал бодрость и независимость, но хватило его ненадолго. Аккуратная квартира начала стремительно превращаться в склад случайных вещей. На стульях росли горы одежды, в раковине появлялись тарелки, которые почему-то не доходили до посудомойки, а мусорные пакеты всё плотнее выстраивались в коридоре, словно готовились к наступлению.
На работу Дмитрий уходил в помятых рубашках. Вместо ужинов заказывал жирную доставку — бургеры, картошку, пиццу, какую-то острую лапшу в коробках. Счета он то забывал оплатить, то терял квитанции, то раздражённо спрашивал, где у них вообще лежат «эти бумажки».
А потом начались срывы.
— Ты могла бы хоть немного помочь! — рявкнул он однажды, со злостью пнув пакет с мусором. — Ты же видишь, я после работы еле живой! Я мужчина, я деньги в дом приношу, я не обязан тут полы драить и тряпками махать! Ты специально меня доводишь!
Мария лишь смотрела на него. Без споров. Без оправданий. Именно этого ответа она и ждала.
Взрослая жизнь оказалась для тридцатисемилетнего Дмитрия слишком тяжёлой ношей. В конце концов он сдался окончательно. Надулся, как обиженный подросток, демонстративно набросал вещи в спортивную сумку и уехал к матери на все выходные. По его словам, ему требовалось «отдохнуть от неадекватного давления», от женских претензий и наконец поесть нормального маминого борща.
Тогда Мария окончательно поняла: разговорами тут ничего не исправить. Просьбы, объяснения, спокойные доводы — всё разбивалось о его инфантильное упрямство. Значит, оставался только один способ. Жёсткий. Почти cruel, но, возможно, единственно действенный. Дмитрий так хотел наследника? Что ж, пусть получит новость, о которой мечтал.
В воскресенье вечером он вернулся домой сытый, отдохнувший и довольный собой. Мария ждала его на кухне. Там было идеально чисто: блестела столешница, ни одной кружки в раковине, ни соринки на полу. Она сидела за столом и улыбалась так мягко, будто последних скандальных дней между ними вовсе не было.
Когда Дмитрий вошёл, Мария молча положила перед ним чёрно-белый снимок УЗИ.
— Поздравляю, мой дорогой муж, — сказала она ровным голосом. — Я беременна!