— Я подал иск в суд, — произнёс Андрей, даже не обернувшись от раковины.
Я застыла на пороге кухни с магазинным пакетом в руке. Внутри лежали батон, кефир и пачка чая. Самый обычный вечер, ничего особенного. А он сказал это таким тоном, будто между делом сообщил, что завтра будет дождь.
— Какой ещё иск? — спросила я.
— По квартире. Хочу свою часть. Я тринадцать лет сюда вкладывался.
Пакет я поставила на табурет. Тринадцать лет. Ровно столько мы прожили вместе в этой квартире. В моей квартире, если говорить честно и юридически точно. Эту двухкомнатную я купила в две тысячи десятом, за три года до свадьбы. Без кредита, без чьей-либо помощи, на собственные сбережения. Девять лет откладывала, работая корректором в издательстве: премии не тратила, отпусков почти не видела, ни моря, ни поездок, ни лишних покупок.
И вот теперь Андрей стоял на моей кухне и рассуждал о своей доле.
Хотя началось всё, конечно, не с этого иска. Всё пошло гораздо раньше.
После свадьбы Андрей сразу перебрался ко мне. Было лето две тысячи тринадцатого. До этого он снимал комнату в старой коммуналке в Днепре, и вопрос с жильём как-то сам собой отпал. Я не была против. Я его любила. Он казался надёжным, спокойным, работящим. Молчаливый, но с руками. Электрик на заводе, настоящий мастер: мог оживить и розетку, и стиральную машину, и проводку, которую другие уже списали бы без разговоров.
Через год у нас родился Максим. Почти сразу после этого Андрей решил заняться ремонтом.
— У ребёнка должна быть нормальная комната, — сказал он тогда. — А здесь обои, кажется, ещё с девяносто восьмого висят.
Он был прав: квартира выглядела уставшей. Когда я её покупала, там почти не было ремонта — только остатки от прежних хозяев. Первые годы я как-то жила: вместо двери в ванную висела занавеска, линолеум вздулся пузырями, краны подтекали. Мне этого хватало. Андрею — нет.
Начал он с детской. Снял старые обои, выровнял стены, постелил ламинат. Делал всё по вечерам после смены и по выходным. Я видела, как он выматывается: возвращался поздно, около одиннадцати, молча ел остывший ужин и почти сразу засыпал. Мне было его жаль. И я действительно была благодарна.
Но материалы — ламинат, шпаклёвка, краска, светильники — покупались не на его деньги. Их оплачивала моя мама, Ирина. Она переводила суммы мне на карту. Сначала пришло 18 800 грн на ламинат и плинтусы. Потом ещё 12 400 грн — на краску, грунтовку и всякую мелочь. Андрей прекрасно знал, откуда эти деньги. Но спустя несколько месяцев начал говорить совсем по-другому.
— Я в этот ремонт вложил больше, чем ты за всю свою жизнь, — бросил он однажды за ужином.
Я тогда промолчала. В тот же вечер позвонила мама.
— Мария, я тебе ещё 8 800 грн отправила, на плитку для ванной, — сказала она. — Только оформи всё нормально. На всякий случай.
— Мам, зачем это? Мы же семья.
— Семья семьёй, а документы должны быть документами. Я уже была у нотариуса. Сделаем договор дарения на все суммы, которые я тебе переводила. Приедешь — подпишешь.
Я вздохнула, но поехала и подписала. Мама всю жизнь проработала экономистом на швейной фабрике. Она привыкла считать всё до гривны. И людей, кстати, тоже оценивала внимательно — просто по-своему.
Андрей о договоре дарения ничего не знал.
Зато упрёки стали появляться всё чаще. Поначалу редко, раз в месяц, как случайная колкость. Потом почти при каждом удобном случае. Однажды я не выдержала и сказала:
— Андрей, материалы покупались на мамины деньги. Ты же это помнишь.
— На какие ещё мамины? — раздражённо ответил он. — Я из-за этой плитки полдня на коленях стоял. Или ты считаешь, что работа ничего не стоит?
Мне нечего было возразить сразу. Его труд был реальным: цемент на руках, сбитые колени, больная спина. Всё это я видела каждый день. Но материалы были куплены мамой. Квартира принадлежала мне. А Андрей уже всё увереннее говорил «наша». Потом в его словах начало проскальзывать и «моя».
К две тысячи восемнадцатому он закончил кухню, коридор и санузел. Пять лет ремонта, растянутого на вечера, выходные и отпуска. За это время мама перевела мне в общей сложности 152 000 грн. Все выписки я сохраняла. Не потому, что заранее ждала беды или не доверяла мужу. Просто мама настаивала.
— Каждый перевод распечатай и положи в папку, — повторяла она. — Дай бог, никогда не понадобится. Но пусть лежит.
Я так и делала. Выписки из банковского приложения, подтверждения переводов, чеки из строительных магазинов — всё складывала вместе. Папка лежала в нижнем ящике моего письменного стола, под стопкой старых рукописей.
Андрей тем временем незаметно забрал под контроль семейные деньги. Не одним рывком, а постепенно, так что я не сразу поняла, что происходит.
Сначала он предложил общий счёт. Звучало разумно: семья, ребёнок, продукты, коммуналка. Я согласилась и стала переводить зарплату на общую карту. Он делал то же самое. Но месяца через три я заметила странность: мои расходы он отслеживал внимательно, а свои будто вообще не считал.
— 1 880 грн за неделю на продукты? — спросил он как-то в субботу, уткнувшись в телефон. — Ты там что, деликатесы скупала?
— Мясо подорожало, — ответила я. — И фрукты для Максима брала.
— Максим и без манго прекрасно проживёт.
А ещё через неделю я увидела списание с общей карты — 4 400 грн. Строительный магазин.
— Это что за покупка? — спросила я.
— Плиткорез, — спокойно ответил Андрей. — Он мне нужен для работы.