Для работы — именно так он это называл. К тому моменту Андрей уже начал брать мелкие заказы у знакомых: где-то плитку положить, где-то ванную подправить, где-то кухню доделать. Инструмент покупался с нашей общей карты, а деньги за эти подработки оседали у него отдельно. В семейный бюджет оттуда не попадало ничего.
Я однажды села и всё пересчитала. За шесть месяцев с общего счёта ушло около 33 200 грн на его инструменты, насадки, смеси и прочие расходники для чужих ремонтов. Мои траты за тот же срок были совсем другими: еда, одежда Максиму, коммунальные платежи. А вот заработок Андрея с этих заказов я не видела ни разу. На вопрос, где деньги, он отвечал коротко:
— Откладываю. На чёрный день.
И разговор на этом закрывался.
Как-то Максиму понадобились кроссовки для физкультуры. Стоили они 1 680 грн. Я оплатила их с общей карты.
— Снова? — Андрей тут же заметил уведомление. — Мы же ему недавно обувь брали.
— В сентябре покупали сандалии, — напомнила я. — Сейчас ноябрь.
— В моём детстве одну пару по два года носили.
Я опустила взгляд на его ноги. На нём были новые рабочие ботинки за 3 000 грн, купленные неделю назад с той же самой общей карты. Я тогда промолчала. Но внутри поставила себе зарубку.
Потом всё-таки решила поговорить спокойно.
— Андрей, давай договоримся и разделим расходы. Ты берёшь на себя коммуналку и продукты, я — школу и одежду Максима.
Он нахмурился:
— Зачем нам что-то делить? Мы семья.
— Тогда почему ты считаешь каждую мою покупку масла, но сам спокойно берёшь шуруповёрт за 3 600 грн и даже не обсуждаешь это со мной?
Он посмотрел на меня так, будто я не понимаю очевидных вещей.
— Шуруповёрт деньги приносит. А масло — нет.
В тот же вечер я открыла счёт в другом банке. Отдельный. Личный. Начала переводить туда по 1 200 грн в месяц. Сумма небольшая, но это были мои деньги, которые никто не контролировал. Максиму тогда было шесть, он только пошёл в первый класс. Уходить мне вроде бы и было куда — квартира ведь принадлежала мне. Но рушить семью из-за шуруповёрта казалось глупым. Тогда я ещё пыталась так думать.
Через четыре месяца Андрей нашёл банковскую выписку. Я по невнимательности оставила конверт в почтовом ящике.
— Это что такое? — он держал лист двумя пальцами, будто поднял что-то неприятное. — Тайный счёт?
— Не тайный, а мой личный, — ответила я. — Я имею на него право.
— В семье не бывает “моего личного”. Всё должно быть общее.
— Тогда покажи, сколько ты заработал на ремонтах за этот год.
Он ничего не сказал. Просто швырнул конверт на стол и вышел из кухни. После этого две недели почти не разговаривал со мной. Максим ходил между нами растерянный и спрашивал:
— Мам, а почему папа молчит?
— Папа думает, — отвечала я.
Следующие два года прошли как будто спокойно. По крайней мере, со стороны. Андрей перестал проверять мои покупки, зато общий счёт закрыл. Теперь каждый тратил своё. Коммунальные платежи — 2 160 грн в месяц — оплачивала я. Продукты вроде бы должны были быть пополам, но чаще всё равно покупала я, потому что готовила тоже я. Школа Максима была на мне. Репетитор по английскому — на мне. Зимняя куртка — тоже.
Андрей оплачивал интернет, телефон и свои сигареты. Всё остальное, как он говорил, откладывал.
— На чёрный день.
Я уже не спорила. Просто устала. Как-то села с калькулятором и прикинула: за два года только на коммуналку у меня ушло 51 840 грн. На продукты — примерно столько же. На Максима: репетитор, школьная форма, плавание — ещё около 36 000 грн. В сумме за два года я вложила в нашу “общую” жизнь примерно 140 000 грн. Андрей — интернет и сигареты. Ну, может, 12 000 грн, если считать с запасом.
А в декабре 2020 года к нам приехала родня Андрея: его мать, сестра с мужем и племянница. Всего — пятеро гостей. Планировали остаться на три дня. Я два дня стояла у плиты: варила холодец, резала салаты, пекла пироги с капустой, запекала курицу. На продукты ушло 2 800 грн — из моего кошелька. Максим, которому было шесть, “помогал” мне на кухне: лепил из теста каких-то зверей.
За праздничным столом мать Андрея оглядела квартиру и сказала:
— Хорошая у вас квартирка. Андрей, это ты плитку сам клал? Красиво получилось.
— Я, мам, — довольно ответил он. — Всё своими руками. Четыре года возился.
Сестра поддержала его кивком:
— У тебя руки золотые. Без тебя тут, наверное, вообще развалюха была бы.
Андрей посмотрел на меня и усмехнулся:
— Если бы не я, она бы до пенсии сидела среди этих стен с обоями из прошлого века.
Я аккуратно положила вилку на тарелку. За столом на меня уставились несколько пар глаз. Его мать продолжала жевать пирог, сестра улыбалась так, будто услышала удачную шутку.
— Материалы покупала моя мама, — спокойно сказала я. — За пять лет ремонта она перевела мне 152 000 грн. У меня сохранены все чеки и все переводы.
За столом сразу стало тихо. Мать Андрея перестала жевать.
— Андрей действительно работал руками, это правда, — продолжила я. — Но каждый рулон обоев, каждый мешок плиточного клея, каждый метр ламината были оплачены моей мамой. Не из семейных денег. Из её накоплений.
Лицо Андрея налилось красным. Только не от стыда — от злости.
— Ты что сейчас устраиваешь? — процедил он сквозь зубы. — При моей матери?
— А ты что устраиваешь? — спросила я. — При своей семье называешь мою квартиру дырой.
Гости уехали уже на следующее утро. Не через три дня, как собирались, а через один. На прощание мать Андрея холодно сказала:
— Неблагодарная ты, Мария. Мой сын в эту квартиру душу вложил.
Я не ответила. Дверь за ними закрылась.