Максим сидел за столом и что-то старательно рисовал. Я опустилась рядом, но почти не видела листа. Только спустя минуту различила: он выводил карандашом дом — высокий, светлый, с огромными окнами. Пальцы у меня оледенели. Я спрятала ладони между коленями и просидела так, не двигаясь, несколько минут.
Позднее, уже вечером, Андрей подошёл ко мне и тихо, зло сказал:
— За это ты ещё ответишь. У меня есть право на часть квартиры. По закону.
— Эта квартира куплена до свадьбы, — напомнила я.
— А ремонт? — он усмехнулся. — Я туда триста шестьдесят тысяч грн вложил!
Триста шестьдесят тысяч. Я даже не сразу поняла, откуда он взял такую сумму. За все годы мама перевела мне на ремонт двести девяносто шесть тысяч грн. Остальное — какие-то мелкие покупки, которые я оплачивала сама. Его личных денег в стройматериалах почти не было. Зато он, видимо, оценил собственный труд.
— Я проконсультируюсь с юристом, — бросил он.
Я только кивнула. А когда он ушёл, открыла нижний ящик письменного стола и достала папку. Разложила перед собой банковские выписки. Тридцать семь переводов от мамы за пять лет. В каждом — дата, сумма, назначение платежа. Отдельно лежал договор дарения, оформленный у нотариуса.
Мама позвонила в тот же вечер, будто почувствовала.
— Мария, документы у тебя?
— Да, мам. Всё на месте.
— Вот и хорошо. Я знала, что однажды они понадобятся.
После той ссоры прошло ещё пять лет. Мы так и не развелись. Максим подрастал: сначала школа, потом бассейн, тренировки, соревнования. Андрей по-прежнему брал подработки по ремонтам. Я всё так же редактировала чужие рукописи. Мы жили под одной крышей, спали в одной комнате, садились за один стол. Только разговаривать почти перестали.
Почему я тогда не ушла? Точнее, почему не попросила его уйти? Из-за Максима. Потому что сын каждый вечер ужинал с отцом и взахлёб рассказывал ему школьные новости. Потому что по субботам они выбирались на рыбалку. Потому что я помнила, как Андрей носил его на плечах по парку, когда Максиму было три года. Мне не хотелось ломать эту связь. Я всё ждала: может, со временем напряжение спадёт, всё как-нибудь выровняется само. Глупая надежда. Но многие за неё держатся.
Упрёки никуда не исчезли. Они просто стали другими. Раньше Андрей повторял: «Я сюда вложился». Теперь звучало иначе: «Без меня ты бы не справилась». И так — по два-три раза в неделю. Утром за чаем, вечером за ужином, между делом, словно случайно. Однажды я даже посчитала: только за март он сказал это одиннадцать раз.
— Смеситель потёк? Ну вызывай мастера за тысячу двести грн. Я бы за полчаса управился.
— Дверь скрипит? Между прочим, петли тут я менял. Могла бы и поблагодарить.
— Максим, видишь эту полку? Это я её делал. А твоя мама считает, будто я вообще ничего сюда не вложил.
Максиму тогда было уже одиннадцать. Он стал подростком и прекрасно чувствовал: между нами с Андреем что-то давно сломалось. Иногда он смотрел на нас так, словно пытался решить сложную задачу и никак не мог найти правильный ответ.
Я предприняла ещё одну попытку. Последнюю.
— Андрей, давай сходим к семейному психологу, — предложила я. — Хотя бы один раз. Просто попробуем услышать друг друга.
— К психологу? — он посмотрел на меня с раздражением. — Я что, больной?
— Нет. Но мы уже не умеем нормально разговаривать.
— Мы каждый день разговариваем.
— Ты перечисляешь мне, что когда-то починил. Это не разговор.
Он молча вышел из комнаты. Больше мы к этой теме не возвращались.
Зимой я попробовала иначе. Написала ему длинное сообщение — без обвинений, спокойно, честно. О том, что чувствую. О том, чего мне не хватает. О том, что я больше не выдерживаю постоянных упрёков. Он прочитал. Я видела две отметки о доставке и прочтении. Ответ пришёл через несколько минут. Одно слово: «Ок». После этого не изменилось ровным счётом ничего.
А в феврале две тысячи двадцать шестого года Андрей подал иск. Узнала я об этом не от него. В почтовом ящике лежала судебная повестка. Он даже не счёл нужным предупредить. Тринадцать лет вместе, общий сын-подросток, одна квартира — и вместо разговора письмо из суда.
В заявлении он просил признать квартиру совместной собственностью, ссылаясь на статью тридцать семь Семейного кодекса. Основание — существенные улучшения, якобы сделанные за счёт общих средств.
Сумму он указал ту же самую: триста шестьдесят тысяч грн. Позже от его адвоката я узнала, как она была рассчитана: сто двадцать тысяч грн — «стоимость работ», остальное — «материалы».
Я не заплакала. Просто села за стол, выдвинула нижний ящик и снова достала ту самую папку. Тридцать семь банковских выписок. Договор дарения. Нотариальная печать.
Потом набрала маму.
— Мам, он подал в суд.
— Я знаю, — спокойно ответила Ирина. — Мне уже звонили, уточняли данные по договору дарения. Я всё подтвердила.
— Тебе не тяжело?
— Мне? Нет. Я к этому тринадцать лет была готова.
Заседание назначили на апрель. Я нашла юриста. Не через знакомых — сама, по справочнику. Женщина специализировалась на имущественных спорах и сразу производила впечатление человека, который не тратит слов впустую. Звали её Оксана Игоревна.
Она внимательно изучила документы, перелистала выписки, задержалась на договоре дарения и сказала:
— Позиция у вас очень сильная. Квартира приобретена до брака. Средства на ремонт были подарены вашей матерью лично вам, причём это оформлено нотариально. Да, ваш муж работал руками. Но суд в первую очередь смотрит на финансовые вложения. А расходы подтверждены вашими документами. Точнее, документами вашей матери, которая передала деньги именно вам.
— А его труд? — спросила я.
— Труд супруга может учитываться, — ответила она. — Но если нет доказанных вложений из общего семейного бюджета, оснований для признания квартиры совместной собственностью мало.
Я кивнула. Внутри при этом было странно пусто. Тринадцать лет жизни свелись к папке с выписками и договору дарения. Андрей действительно клал плитку. Он действительно стоял на коленях в ванной.