И всё равно теперь он собирался доказать, что мой дом — уже не совсем мой.
Заседание назначили на четырнадцатое апреля. Был вторник. Помещение оказалось тесным и каким-то будничным: три коротких ряда стульев, судейский стол, по одному столу для каждой стороны. Андрей пришёл вместе с адвокатом — немолодым мужчиной в помятом пиджаке. Рядом со мной сидела Оксана Игоревна.
Максима я оставила дома. Ему было всего двенадцать, и я не хотела, чтобы он присутствовал при том, как его родители делят жизнь на документы, чеки и претензии.
Первым говорил представитель Андрея. Он развернул бумаги и стал перечислять всё, что было сделано в квартире: выровнены стены в четырёх комнатах, уложен ламинат на сорока двух квадратных метрах, положена плитка в ванной и на кухне — шестнадцать квадратных метров, заменены трубы, поставлены двери, проведена электрика. По их подсчётам, стоимость улучшений составляла триста шестьдесят тысяч гривен.
— Мой доверитель тринадцать лет вкладывал в это жильё свой труд, — произнёс адвокат. — До ремонта и после него это, по сути, совершенно разная квартира. Её рыночная цена увеличилась как минимум на шестьсот тысяч гривен.
Судья молча кивнула, затем перевела взгляд на нашу сторону.
— Ответчик?
Оксана Игоревна поднялась. Спокойно, без лишних движений, открыла папку.
— Ваша честь, мы не отрицаем, что ремонтные работы проводились. Более того, истец действительно многое делал самостоятельно. Однако мы не согласны с утверждением о том, что финансирование ремонта шло из общих семейных средств. Наша позиция иная.
Она достала договор дарения и положила его перед судьёй. Нотариальное удостоверение. Дата — ноябрь две тысячи четырнадцатого года. Денежные средства переданы Ириной Сергеевной своей дочери Марии Андреевне специально для ремонта квартиры по указанному адресу.
— Это первый документ, — продолжила Оксана Игоревна. — Общая сумма подаренных средств составляет двести девяносто шесть тысяч гривен. Деньги перечислялись тридцатью семью переводами с две тысячи четырнадцатого по две тысячи девятнадцатый год. Каждый перевод подтверждён банковской выпиской. Каждая покупка строительных материалов — товарным чеком.
Она выложила на стол целую стопку бумаг. Толщиной примерно в четыре сантиметра.
— Средства, полученные одним из супругов в дар от родителей, относятся к его личной собственности и не включаются в совместное имущество супругов, — сказала она. — Следовательно, ремонт оплачивался личными средствами ответчика, а не общими деньгами семьи.
Судья взяла договор, внимательно просмотрела его, затем пролистала несколько выписок. После этого посмотрела на Андрея.
— Истец, вам было известно, что деньги на строительные материалы передавались матерью ответчицы в качестве дара?
Андрей не сразу ответил. Его адвокат наклонился к нему и что-то быстро прошептал.
— Я работал, — наконец сказал Андрей. — Сам. Каждый вечер. Все выходные. Тринадцать лет.
— Суд это учитывает, — ровно произнесла судья. — Но предмет спора — существенное увеличение стоимости имущества за счёт совместных средств супругов либо за счёт имущества другого супруга. Представленные документы подтверждают, что финансовые вложения были произведены из личных средств ответчика, полученных ею в дар.
Андрей повернул голову ко мне. Я увидела его лицо и поняла: это была не ярость. Скорее растерянность. Такая бывает у человека, который долго возводил стену, а потом внезапно услышал, что земля под ней никогда ему не принадлежала.
— Ты знала, — тихо произнёс он. — С самого начала всё знала.
Я промолчала. Потому что это было правдой. Я знала ещё в тот день, когда мама настояла, чтобы мы оформили договор. Знала, когда складывала выписки в папку. Знала, когда Андрей до ночи резал плитку и покрывался пылью от клея и цемента.
Но было и другое знание. Эту квартиру я купила сама. Никто не заставлял меня впускать его в свою жизнь и в свой дом. И если бы он за тринадцать лет ни разу не бросил мне: «Без меня ты бы пропала», — я, возможно, никогда бы не вынула эту папку из шкафа.
Решение суд вынес через три недели. В иске отказать. Квартира осталась моей.
Минуло шесть недель. Андрей съехал. Забрал одежду, инструменты и телевизор, который действительно покупал на свои деньги. Теперь живёт у матери. Максим остался со мной.
По воскресеньям Андрей звонит сыну. Со мной он не разговаривает вообще. Его мать, как мне передали, рассказывает соседям, что я Андрея «обобрала». Что он тринадцать лет гнул спину, а я потом достала какую-то бумажку и оставила его ни с чем.
Какую-то бумажку.
Тридцать семь переводов, нотариальный договор и четыре сантиметра чеков — для неё это просто бумажка.
Я теперь сплю одна в квартире, где всё давно отремонтировано. Максим живёт в комнате, которую Андрей оклеивал обоями в две тысячи пятнадцатом. На углах они уже потёрлись. Скоро придётся переклеивать. Только больше не будет Андрея, который встанет на колени и станет возиться с ними до полуночи.
Он тринадцать лет укладывал плитку, тянул проводку и менял трубы. А я тринадцать лет собирала и берегла чеки.
Так кто из нас оказался расчётливее?