Ирина Владимировна только устало покачала головой и сделала последний глоток остывшего чая. По её лицу было видно: она огорчена. Но возразить ей, по сути, было нечем. С формальной стороны я не сказала ничего неверного. А если смотреть по-человечески… тут уж у каждого своя мера правоты.
Она задержалась ещё примерно на четверть часа, потом начала собираться. Уже у самой двери остановилась и обернулась ко мне.
— Юлия, ты не думай, я на тебя зла не держу. Просто пойми: Сергею тридцать шесть, живёт он один, возвращается после работы — дома пусто, тишина. Он, как умел, к тебе присматривался. Да, вышло неловко. Но, может, не надо было так сразу отрезать?
— Ирина Владимировна, я понимаю, о чём вы, — ответила я спокойно. — Только присматриваться тоже можно по-разному. Можно было вообще не комментировать этот край пирога. Или потом, когда мы остались бы без посторонних, сказать: «Юль, край чуть подгорел, в следующий раз температуру убавь». Я бы поблагодарила. А он решил сказать это за столом, при всех. Для чего?
— Ну характер у него такой, — свекровь беспомощно развела руками.
— Значит, и у меня характер, — сказала я. — Вот пусть теперь два характера учатся существовать рядом.
Она ушла. Я заперла дверь и вернулась на кухню. Андрей уже молча собирал посуду, ставил тарелки в раковину одну на другую.
— Юль, — произнёс он, даже не повернувшись.
— Что?
— Я тогда не вмешался, потому что… сам не понял, если честно. Растерялся. И ещё потому, что Сергей в тот момент всё равно ничего бы не услышал. Когда его заносит, спорить с ним бесполезно. Ты только не думай, будто я не на твоей стороне. Я с тобой согласен. Просто молча.
— Молча — это так себе поддержка, — заметила я.
Он опустил последнюю тарелку в раковину и наконец посмотрел на меня.
— Нет, считается. Потому что я ему потом позвоню и скажу примерно то же самое. Только уже без зрителей. Так у него хотя бы есть шанс услышать.
Спорить я не стала. Села на табуретку и посмотрела на пирог: почти половина ещё лежала на блюде. Я взяла тот самый кусок с кривоватым краем, который раньше отложила себе, и откусила. Вкус был отличный. Правда отличный.
Следующая неделя прошла внешне спокойно. Сергей не звонил. Ирина Владимировна звонила, но тему того ужина обходила стороной. Говорила про дачу, про рассаду, спрашивала, не нужны ли нам огурцы. Я отвечала, что нужны, и в ответ интересовалась, как у неё дела на работе. Обычный разговор, будто ничего не произошло. Только где-то в глубине всё равно висело напряжение — как дело, которое отложили, но оно никуда не исчезло.
Андрей, как и обещал, брату позвонил. Я не подслушивала специально, но из спальни доносились отдельные фразы. Точнее, слышала я в основном Андрея.
— Серёж, ну ты перегнул, — говорил он сначала.
Потом долго молчал, слушая ответ.
— Она старалась, понимаешь? При чём здесь «не умеешь»? Она, между прочим, готовит нормально.
Снова пауза. Потом уже под конец:
— Как хочешь. Я тебе сказал, а дальше сам думай.
После этого разговора Андрей вернулся на кухню хмурый.
— Он заделся из-за твоих слов, — сообщил муж. — Говорит, ты выставила его невоспитанным.
— А кем он себя показал? — спросила я.
— Юль…
— Всё, молчу.
Андрей сел напротив и потёр переносицу.
— Он не хам по сути. Он просто… иначе не умеет. Его самого всю жизнь так оценивали. Наш отец, когда ещё жил с нами, каждое воскресенье проверял у Сергея уроки. И если находил ошибку, начинал кричать: «Не умеешь — не берись!» Прямо теми же словами. Я это помню. Мне было лет семь, я стоял в коридоре и слушал. Сергею пятнадцать, он весь красный, смотрит в пол. Отец не со зла, наверное. Он был уверен, что так воспитывает мужчину. А Сергей это запомнил. И теперь теми же фразами меряет других.
Я ничего не ответила. В голове наконец сложилась картинка. Это не оправдывало его поведения, но хотя бы объясняло, откуда оно взялось.
— Он не хотел специально тебя унизить, — продолжил Андрей. — Ему казалось, что он просто говорит прямо. Типа честно. А ты ему показала, что это не честность, а грубость. Он такого не ждал. Сначала разозлился, а теперь, похоже, пытается переварить.
— Пусть переваривает, — сказала я. — Я с него штраф не требовала. Но и извиняться за то, что сказала, не собираюсь.
Андрей кивнул и поднялся ставить чайник.
Через две недели Ирина Владимировна позвала нас к себе на воскресный обед. Я прекрасно понимала, что Сергей там тоже появится. Свекровь не стала бы упускать возможность усадить всех за один стол и сделать вид, что так проще помириться. Я всё равно согласилась. Не потому, что мечтала о примирении, а потому, что не видела смысла прятаться. Мы теперь родственники, и встреча всё равно рано или поздно случилась бы.
Квартира у Ирины Владимировны была самая обычная: две комнаты в панельном доме. Но содержала она её так, что придраться было не к чему. Чистые ковры, ухоженные цветы на подоконниках, на кухне — свежий гарнитур, купленный пару лет назад на премию. Мы пришли немного раньше, и я помогла накрыть стол. Пироги я в этот раз не пекла намеренно. Зашла по дороге в кондитерскую возле дома и купила коробку пирожных: обычные корзиночки с кремом и трубочки с белковой начинкой. Поставила коробку на стол и сказала:
— Это к чаю. Сразу предупреждаю: пекла не я, так что гарантия качества.
Ирина Владимировна тихо фыркнула, но промолчала.
Сергей явился последним. Поздоровался со всеми, мне кивнул сдержанно, без прежней самоуверенности. Сел за стол, аккуратно разложил салфетку на коленях. За обедом говорили о нейтральном. У соседей сверху, кажется, прорвало трубу, и Ирина Владимировна возмущалась, сколько ещё обслуживающая компания будет тянуть с заявкой. Я рассказала о новой системе учёта на складе: теперь переходим на сканеры, каждую коробку проводят через программу, ручных пересчётов станет меньше. Сергей слушал внимательно и даже уточнил, какие именно сканеры закупили. Я ответила. Разговор получился ровный, почти деловой.
После еды Ирина Владимировна поставила свежий чай, а я достала пирожные. И именно тогда Сергей вдруг поднял на меня глаза.
— Юлия, можно тебя на пару слов?
Андрей сразу заметно напрягся. Я посмотрела на него и поняла, что он уже готов вмешаться.