Мария с такой силой бросила телефон на диван, что тот подпрыгнул, соскользнул с края и глухо стукнулся о пол. Она замерла посреди гостиной, пальцы сами сжались в кулаки, а в висках неприятно и часто забилась кровь. За один день — три звонка. Три разговора с тремя разными людьми: сначала свекровь, потом золовка, а под конец ещё и муж набрал ей прямо на работу. И каждый, будто сговорившись, заводил одну и ту же тему.
Её премия.
Игорь появился из кухни с чашкой чая в руке и остановился у дверного косяка. Он смотрел на жену так, словно одновременно хотел её пристыдить и показать, что сам-то сохраняет полное спокойствие.
— Мария, ну зачем ты так вспыхнула? — осторожно начал он. — Я ведь всего лишь сказал, что у Алины сейчас непростой период…
— Ты сказал, — перебила она, и голос у неё дрогнул от сдерживаемой злости, — что неплохо бы помочь Алине деньгами. Именно так и сказал. Прямо. Вслух.
— А что такого? Она моя сестра. Племянники там чуть ли не голодные…
— Они не голодают, Игорь! — Мария почувствовала, как перехватывает горло. — Это твоя мама так преподносит, потому что она всегда так делает. С первого дня нашей семейной жизни. То у них дети голодают, то долги, то Дмитрий опять запил, то алименты не пришли. Вечно новая беда. И каждый раз почему-то спасать всех должны мы.
Игорь поставил чашку на тумбу. Чай выплеснулся на полированную поверхность, и он провёл по пятну пальцем, будто именно это сейчас требовало немедленного внимания.
— Я считал, что ты нормальный человек, — произнёс он негромко.
И почему-то именно эта тихая фраза ударила больнее всего.
— Думал, семейные ценности для тебя не пустой звук.
Мария рассмеялась. Смех вышел резким, непривычным, почти пугающим — даже для неё самой.
— Семейные ценности? Отлично. Тогда давай наконец поговорим о них по-настоящему.
Премию ей начислили в пятницу.
Когда бухгалтер Наталья Викторовна протянула распечатку, Мария сначала увидела сумму, а потом несколько секунд просто смотрела на бумагу, не решаясь поверить глазам. Премия была крупной. Действительно крупной — за годовой проект, который она почти в одиночку тащила последние восемь месяцев. Восемь месяцев без нормальных выходных, с ноутбуком под боком даже в постели, с сорванными праздниками, отменёнными планами и отпуском, который каждый раз откладывался «до лучших времён».
По дороге домой она думала о сапогах. Всего лишь о сапогах — бордовых, замшевых, на устойчивом невысоком каблуке. Она заметила их в витрине ещё в сентябре, постояла пару минут и ушла, потому что тогда нужно было закрывать очередную дыру в платежах Алины за детский сад. Потом Мария подумала об отдыхе. Они с Игорем уже три года никуда не выбирались. Три года она слышала одни и те же объяснения: «подождём», «сейчас не время», «Алине совсем тяжело». И каждый раз соглашалась. Потому что любила мужа. Потому что верила: это временно, сейчас помогут — и всё наладится.
Вечером дома она подошла к Игорю со спины, обняла его за талию, уткнулась носом в плечо и тихо сказала:
— Знаешь, я очень хочу к морю. Просто туда, где тепло, где не звонит телефон и нет никаких дедлайнов. Давай купим путёвку? Или хотя бы я возьму себе нормальные сапоги. Мои уже буквально разваливаются.
Игорь повернулся. На его лице мелькнуло что-то похожее на радость, и Мария уже почти расслабилась, почти выдохнула. Но он сказал другое:
— Слушай, я как раз хотел с тобой обсудить. Алина написала маме, что Дмитрий снова пропал. Совсем. Алиментов нет четвёртый месяц. Если бы ты хотя бы часть премии…
Мария отступила от него на шаг.
На следующее утро, едва она успела налить себе кофе, позвонила свекровь.
Галина Павловна говорила тем самым поставленным голосом человека, который заранее уверен в собственной правоте. Тридцать лет в школе не прошли даром: она умела строить фразы так, что собеседник мгновенно начинал чувствовать себя двоечником у доски.
— Мариночка, я понимаю, ты устала, — мягко начала она. — Но ты же разумная женщина. Разве трудно понять, что дети — это святое? Егор и Виктория ни в чём не виноваты. Их отец, конечно, негодяй, тут спорить нечего. Но мы ведь семья.
— Галина Павловна, — ответила Мария, стараясь держать голос ровным, — я тоже часть этой семьи. И я тоже устала.
— Ну разумеется, разумеется, — свекровь вздохнула с той особенной интонацией, которая означала: «я тебя выслушала, но права всё равно я». — Никто же не требует, чтобы ты отдала всё до копейки. Просто эти твои сапоги, поездки… Неужели они важнее детей?
Мария сделала маленький глоток кофе. Кофе был хорошим, зерновым.