— В следующие выходные, — добавил Дмитрий.
Ольга застыла у раковины, так и не повесив полотенце на крючок.
— Дмитрий, не стоит, — тихо произнесла она. — Это наш с тобой разговор. Твой отец не обязан…
— А мне надо, — перебил он.
В его голосе вдруг прозвучало что-то совсем не детское. Спокойное, твёрдое, почти упрямое. Ольга не сразу поняла, почему эта интонация показалась ей такой знакомой. А потом догадалась: так говорила она сама, когда больше не хотела оправдываться.
— Пусть увидит, на что на самом деле хватает его алиментов, — продолжил Дмитрий. — Просто посмотрит. Я ничего объяснять не буду. Дам листок, а сам пойду играть в приставку. А дальше пусть сам думает.
Ольга уже открыла рот, чтобы возразить. Хотела сказать, что нельзя втягивать ребёнка во взрослые разборки, что с отцом лучше не ссориться, что обиды родителей не должны становиться детскими.
Но она взглянула на сына — на сжатые губы, на острые скулы, на взгляд, упёртый в пол, — и вдруг поняла: этому научила его не она. Этому его научила жизнь.
Та самая жизнь, где алименты почему-то считались одолжением, а терракотовая сумка за какие-то четыреста гривен превращалась в повод для упрёков.
— Ладно, — сказала Ольга после паузы. — Покажи. Только спокойно. Без крика и без выяснения отношений. Договорились?
— Договорились, — кивнул Дмитрий и поднялся из-за стола. Потом вдруг спросил: — Мам, чай ещё остался?
— Остался.
— Тогда налей мне ещё. И можно тот тост с маслом, который ты не доела?
Ольга невольно улыбнулась. Она налила ему горячего чая, сделала новый тост и поймала себя на мысли, что самый тяжёлый счёт, который ей приходится оплачивать каждый месяц, — это вовсе не коммуналка, не продукты и не школьные расходы. Это счёт за право быть матерью, которая справляется одна. И такой счёт деньгами не измеряется.
В следующее воскресенье Дмитрий вернулся от отца раньше, чем обычно.
Ольга стояла у плиты и помешивала картошку на сковороде, когда услышала, как хлопнула входная дверь.
— Показал? — спросила она, не оборачиваясь.
— Показал, — ответил Дмитрий.
Он прошёл на кухню, сел на тот самый стул и опустил взгляд на столешницу.
— И что он сказал?
— Сказал, что это ты всё придумала, чтобы он выглядел плохим.
Ольга молча накрыла сковороду крышкой.
— А ты?
— А я сказал: «Пап, я сам это писал. Почерк мой. И считал я сам, на калькуляторе в телефоне».
На кухне повисла пауза.
— И дальше?
Дмитрий поёрзал на стуле.
— Он сказал, что подумает. И что всё сложно.
Ольга едва заметно кивнула. Эту фразу она знала слишком хорошо. «Всё сложно» было любимым прикрытием её бывшего мужа.
Когда-то он говорил так вместо честного: «Я больше тебя не люблю». Потом — вместо: «Я не собираюсь платить больше». Позже — вместо: «Мне неудобно чаще забирать сына». Эта фраза всегда означала одно и то же: он не хочет ничего менять.
— А ты что ответил?
— Ничего, — Дмитрий пожал плечами. — Пошёл играть в приставку.
Ольга поставила перед ним тарелку с ужином. Дмитрий взял вилку, но есть не начал. Он смотрел, как от картошки поднимается пар.
— Мам, — сказал он спустя несколько секунд, — а покажешь мне ту сумку? Ну ту, которую ты купила.
— Терракотовую?
— Угу.
Ольга вышла в прихожую и вернулась с сумкой. Дмитрий взял её осторожно, повертел в руках, потрогал материал, заглянул внутрь.
— Красивая, — наконец сказал он. — И она правда стоила четыреста гривен?
— Почти. Триста девяносто девять с копейками.
— Дёшево.
— Спасибо, — усмехнулась Ольга. — Не знала, что у меня дома растёт эксперт по аксессуарам.
— Я серьёзно, — Дмитрий вернул сумку и наконец принялся за ужин. — Для такой сумки это недорого.
Ольга села напротив. Они ужинали молча — так, как иногда молчат люди, которым уже не нужно ничего друг другу доказывать.
За окном медленно темнело воскресное небо. Где-то в другой квартире её бывший муж, возможно, снова произносил своё привычное: «Всё сложно». А в кармане Дмитрия всё ещё лежал сложенный листок в клетку с неровными цифрами — маленькое доказательство того, что алименты не закрывают даже половины реальной жизни ребёнка.
Ольга не сожалела ни о сумке, ни о разговоре, ни о том, что сын наконец увидел всё сам. Воспитывать детей цифрами — больно и стыдно. Но иногда без этих цифр правду просто не объяснить.