Юлия прижала бедром тяжёлый мешок с плиточным клеем и на ощупь искала ключ в кармане куртки. В этот момент из-за двери донёсся голос Андрея — он говорил по телефону:
— Да подпишет она, никуда не денется. Ты лучше скажи, Денис деньги вернул или опять кормит обещаниями?
Ключ наконец попался под пальцы, но Юлия не стала вставлять его в замок.
Мешок тянул руку вниз, пластиковые ручки больно впивались в ладонь. Она молча спустилась на один пролёт, поставила клей возле мусоропровода, открыла почтовый ящик и вытащила квитанции. Перелистала все три, будто среди строк о ремонте дома и оплате антенны могло вдруг обнаружиться что-то неожиданное. Потом поднялась обратно, подхватила мешок и нарочно громко зазвенела ключами — так звенят люди, которые ничего не слышали и не собираются признаваться в обратном.
Андрей стоял в прихожей в её рабочем фартуке — в том самом, с маленьким карманом для портновского мелка.
— О, принесла, — сказал он. — Тяжёлый?
— Двадцать пять килограммов.
— Позвонила бы, я бы спустился.
— Ты же плитку клал.
Он взял у неё мешок и унёс в ванную. Оттуда сразу донёсся глухой стук, что-то металлически звякнуло. Юлия сняла обувь, повесила сумку на крючок. В ванной тихо бормотал радиоприёмник — та самая станция, где бесконечно обсуждали рассаду, подкормку и правильное окучивание.
— Слушай, — крикнул Андрей из ванной. — Когда заявление понесём? Если хотим в августе, в июне уже надо подавать.
— Успеем.
— Там же месяц ждать. Чем раньше отнесём, тем раньше распишемся.
— Я сказала: успеем.
Он вышел, вытирая ладони о её фартук.
— Юль, что с тобой сегодня?
— Ничего. Просто устала. У Татьяны Павловны две выпускницы, обеим платья нужны к субботе.
Познакомились они в мае, когда у Юлии в ванной с потолка начала капать вода.
Она подставила таз, вышла на лестничную площадку и позвонила в сорок восьмую квартиру. Дверь открыл незнакомый мужчина в носках — немного за пятьдесят, с помятым лицом человека, который ночует на диване как придётся.
— У вас течёт, — сказала Юлия, привычно поворачиваясь к нему правой стороной.
— Куда течёт?
— Ко мне. В ванную.
Он пошёл проверять, она последовала за ним. Гибкая подводка у смесителя разошлась по резьбе, вода тонкой струёй стекала по стене и уходила за короб. Мужчина перекрыл кран, выругался себе под нос и сел на край ванны.
— Вот и пожил в свободной квартире.
— Вы снимаете?
— С февраля.
Тогда он впервые посмотрел на неё прямо. Не в пол, не мимо лица, не куда-то в район плеча, как это обычно делали другие. Он смотрел именно на левую щёку, где кожа была стянута к виску, на веко, которое не смыкалось до конца, на шею, где след ожога уходил под воротник.
Посмотрел и спросил:
— А зовут вас как?
— Юлия.
— Андрей. Я вам подводку заменю. Только магазин найду, я здесь ещё плохо ориентируюсь.
— На проспекте Свободы есть, за остановкой.
Он действительно купил новую подводку и всё поменял. Потом ещё и потолок у неё красил — дважды, потому что после первого слоя пятно проступило снова.
В девятнадцать лет у Юлии в ванной взорвалась газовая колонка. С тех пор прошло двадцать восемь лет. Мать тогда продала гараж и дачный участок, возила её в Киев, там что-то лечили, пересаживали, исправляли. Потом деньги закончились. А вскоре не стало и матери.
Юлия выучилась на швею, устроилась к Татьяне Павловне в ателье на улице Леси Украинки и задержалась там на двадцать три года. Её место было за занавеской, в тесном закутке, где стояли машинка «Juki» и утюг. Посетители её почти не видели. Мерки снимала Татьяна Павловна, а шила Юлия. Шила так, что заказчицы приезжали к ней с другого конца города, даже не зная, чьими руками сшито их платье.
Андрей начал заходить к ней ужинать. Сначала раз в неделю. Потом через день. А потом уже просто приходил, как будто так и было всегда.
Он рассказывал о Вере.
— Двадцать лет, Юль. Двадцать лет я был уверен, что рядом со мной ангел. Голос тихий, всё: «Андрюш, как скажешь». А когда дошло до развода — я оказался на улице, а она осталась в квартире. И выяснилось, что жильё, оказывается, мамино.
— А ваша квартира где была?
— Да вот эта и была. Её мамина. Только я туда всё вложил: ремонт, балкон, кухню. А по документам я никто.
— Но вы же знали все двадцать лет, что квартира не ваша.
— Знал. И что с того? Я думал, мы семья.
Обычно он говорил об этом ровно, почти без злости. А потом вдруг замолкал и долго смотрел в тарелку. И у Юлии внутри в такие минуты что-то размягчалось, отпускало.
Она давно привыкла жить так, что к ней никто не заходит просто так. Ирина появлялась раз в пару месяцев, да и то по необходимости. А тут человек сидел за её столом, ел её котлеты, ворчал на радиоприёмник, чинил смеситель и рассказывал про сына Егора, который поступил в политех и живёт у бабушки.
Андрей ни разу не произнёс: «Ты из-за лица не переживай». Ни разу не сказал утешительным тоном: «Главное — душа». И именно за это Юлия была ему благодарна сильнее, чем за покрашенный потолок и новый смеситель.
Ирина приехала в конце мая. Привезла пакет клубники и сразу дала понять, что заглянула не просто так.
— Юль, ты уж прости, но я скажу прямо. Максиму двадцать два, он с Полиной собирается жить вместе, а жилья у них нет. Мы уже всё рассчитали.