— Берём ипотеку примерно на один миллион восемьсот тысяч гривен, первый взнос почти собрали. Только банк Максима одного не пропускает: стаж маленький. Нужен созаёмщик.
— Ирин…
— Юль, ну ты не обижайся. Ты ведь одна живёшь. Тебе от этого что изменится? Подпись поставишь — и всё. Платить будем мы, ты даже не заметишь.
— А если вы платить не сможете?
— Вот тебе раз! Мы же не чужие люди. Я тебе сестра, Максим тебе племянник родной. Прости, конечно, но если так разговаривать, мы вообще ни о чём не договоримся.
Юлия молча собрала со стола чашки и поставила их в мойку.
— Я ничего подписывать не стану.
— Почему это?
— Потому что у меня одна зарплата и мне сорок семь лет.
Ирина на несколько секунд притихла. Потом выдохнула и заговорила уже не сердито, а утомлённо, будто втолковывала очевидное маленькому ребёнку:
— Юль, ты уж извини, но какая у тебя жизнь? Сама посуди. Для кого тебе что-то откладывать? На похороны разве?
— На похороны хватит.
— Вот ты всегда такая. И мама такая же была: «сама справлюсь, сама». И где теперь мама?
Ирина ушла, прихватив с собой пакет клубники. А Юлия ещё долго стояла у раковины и перемывала две чашки, хотя они уже блестели.
О деньгах Ирина знала. Единственная во всём городе. Четырнадцать лет назад Юлия открыла вклад и с тех пор каждый месяц относила туда то две, то три, то пять тысяч гривен — как получалось. Если подворачивались частные заказы, сумма выходила больше: пальто, свадебные платья, выпускные наряды. Никому она не объясняла, зачем копит. Только Ирине однажды сказала — на поминках по матери, когда от усталости и слёз язык стал слишком откровенным. Призналась, что откладывает на врачей.
Ирина тогда кивнула: «Правильное дело». И, кажется, больше об этом не вспоминала.
Андрей сделал предложение в июне. Это случилось в среду, за ужином, между второй и третьей котлетой.
— Юль, давай распишемся.
Она замерла с вилкой в руке.
— Ты сейчас шутишь?
— Да какие шутки. Я всё обдумал. Смотри сама: я один, ты одна. Я не стану тебе сказки про большую любовь рассказывать, скажу по-честному. Мне пятьдесят три, я устал мотаться по чужим углам. Ты женщина нормальная, тихая, хозяйственная, руки у тебя золотые. Я работать не боюсь. Заживём по-человечески: я тебе — опора, ты мне — дом. Уважение, дружба. Это, между прочим, крепче всяких романов.
Юлия слушала и понимала: он не играет. Когда человек не врёт, он часто говорит именно так — не клянётся, не расписывает чувства, а спокойно перечисляет доводы.
— Мне надо подумать.
— Думай. Только не затягивай на месяц.
Она думала три дня.
Не о любви думала. О другом. Что Ирина наконец замолчит. Что в ателье перестанут шептаться за спиной. Что на лестничной площадке появится мужчина, который забирает у неё тяжёлый пакет с клеем. Что в сорок семь лет второго такого предложения может уже не случиться, а первого у неё, по сути, и не было.
В субботу она сказала:
— Ладно. Согласна.
Андрей обнял её как-то неловко, сбоку, будто они случайно встретились на вокзале и не знали, насколько близкими им теперь положено быть.
Про вклад Юлия ему не рассказала. Ни в тот вечер, ни позже. Он говорил, что должен за съёмную квартиру, что Егору нужно семь тысяч гривен на зубы, а она слушала и молчала. И думала только одно: это моё, к нему это не относится.
Через две недели Андрей снял со своей карты восемьдесят тысяч гривен — всё, что у него оставалось после продажи гаража, — и взялся за ремонт в её ванной. Купил плитку, трубы, короб, полотенцесушитель. Юлия смотрела, как он таскает мешки и возится в пыли, но ничего не комментировала.
В начале июля он впервые заговорил о регистрации.
— Юль, надо будет меня прописать. Нормально, на постоянной основе.
— Для чего?
— Как это для чего? Мы же муж и жена. Мне в поликлинику прикрепиться, на работу официально устраиваться. Да и если со мной что случится, Егор хотя бы будет знать, где отец числился.
— Ты меня в ЗАГС зовёшь или в паспортный стол?
— Ну зачем ты сразу так?
На следующий день Андрей попробовал подойти к теме с другой стороны.
— Денис сказал: раз мы в браке и я вложился в ремонт, значит, по закону это уже считается общим. Улучшение жилья и всё такое.
— Денис у нас юрист?
— Не юрист, но в этих делах разбирается.
В тот же вечер Юлия позвонила Светлане Юрьевне, постоянной клиентке, которой шила костюмы. Та работала в юридической консультации на проспекте Победы.
— Квартира куплена до брака, — объяснила Светлана Юрьевна. — При разводе она не делится. Но если муж докажет, что за счёт общих денег стоимость жилья существенно выросла, он может попытаться заявить права через суд. Существенно — это не плитка и полотенцесушитель, а серьёзная реконструкция. Так что из-за ремонта не паникуйте. А вот регистрировать его я бы не советовала. Потом снимать с регистрации придётся через суд, и это минимум полгода.
— Спасибо вам.
— Юлия… Вы вообще уверены?
— Нет.
Егор приехал в середине июля. Привёз отцу сумку с зимними вещами. Был он худой, нескладный, вытянутый, в кроссовках явно на пару размеров больше. Сел на табуретку в прихожей и даже разуваться не стал.
— Здравствуйте. Отец где?
— В магазин вышел.
Парень посмотрел на неё прямо. Взгляд не отвёл, но и долго выдержать не смог — опустил глаза на сумку.
— Тёть Юль, я хотел спросить… Он вам про мамину квартиру рассказывал?
— Рассказывал.
— А что именно?
Юлия медленно вытерла руки о полотенце.