— Говорил, будто вложил деньги, а в итоге остался ни при чём.
Егор коротко кивнул и на несколько секунд замолчал.
— Мама тогда заново заложила квартиру. По его просьбе. Он оформил под неё кредит на автомойку — миллион двести тысяч гривен. Через год мойку закрыли, деньги ушли к Денису, а Денис потом объяснял, что оборудование резко подорожало. Мама четыре года тянула выплаты одна. Потом продала жильё и взяла однокомнатную в Броварах, только бы закрыть долг. Она его не выгоняла, тёть Юль. Он сам ушёл, когда она сказала, что больше не даст ни гривны.
Юлия так и застыла посреди кухни с полотенцем в руках.
— И зачем ты мне всё это рассказываешь?
— Вы же с ним расписываться собираетесь.
— И что?
— Ничего. Просто вы, наверное, пока единственный человек, которому он ещё не успел соврать.
Парень поднялся, неловко просунул ноги в свои огромные кроссовки.
— Сумку где оставить?
— В комнате. У шкафа поставь.
Двадцать второго июля Юлия вернулась из ателье раньше, чем обычно: клиентка, которой назначали примерку, так и не приехала.
Подъездная дверь была прижата кирпичом. Андрей стоял на лестничной площадке возле сорок восьмой квартиры, повернувшись спиной. Телефон он держал на громкой связи, и из динамика сипло, с перебоями доносился голос Дениса.
— Слушай, а она точно не начнёт упираться? Женщины ведь в последний момент могут всё переиграть.
— Кто, Юлька? — Андрей усмехнулся. — Да ей выбирать особо не приходится. Она ещё благодарить меня будет, что я такую взял. Ты её вообще видел?
— Ну…
— Вот именно, не «ну». Ей сорок семь, она двадцать лет за своей занавеской просидела. К ней, кроме сестры, никто не ходит. Я для неё — как выигрышный билет. Подпишет она всё, Денис. И вклад её никуда не испарится. Ирина сказала, там почти четыреста тысяч гривен лежит.
Юлия остановилась на пролёте ниже и вцепилась пальцами в перила. Потом всё-таки поднялась.
Андрей обернулся. Телефон он сунул в карман почти мгновенно, но всё равно слишком поздно, чтобы сделать вид, будто ничего не было.
— О, ты чего так рано?
— Повтори то, что сейчас сказал.
— Что именно?
— Про выигрышный билет.
На лице у него мелькнуло выражение человека, который прикидывает, лучше отрицать всё сразу или попытаться обнять и перевести разговор в шутку.
— Юль, ты Дениса слышала? Он же недалёкий, с ним нормально говорить бесполезно. Ему иначе не объяснишь. Я это для него сказал, понимаешь?
— Повтори.
— Да что там повторять? Ляпнул глупость. Мужики между собой всякую чушь несут. Ты будто первый день живёшь.
— А про мой вклад — тоже чушь?
Андрей замолчал всего на секунду, но этой секунды оказалось достаточно.
— Ну сказала Ирина. И что дальше? Я, между прочим, восемьдесят тысяч гривен в твою ванную вложил и ни разу не поинтересовался, есть у тебя сбережения или нет.
— Не поинтересовался.
— Вот. А ты молчала.
— Молчала.
— Тогда кто из нас лучше?
Юлия вынула из сумки ключ.
— Ясно.
Она открыла дверь, вошла в квартиру и заперлась изнутри. Через минуту Андрей постучал. Потом ещё раз — минут через пять. После этого его шаги удалились вниз по лестнице.
Юлия разулась, поставила чайник. Пока вода нагревалась, она прошла в комнату к старому трюмо, оставшемуся от матери. Зеркало на нём двадцать восемь лет было развёрнуто лицом к стене.
Она повернула его обратно и заставила себя посмотреть на то, от чего столько лет отворачивалась: перекошенную, стянутую щёку, веко, которое не до конца опускалось, кожу на шее.
Потом взяла телефон и отыскала в переписке номер клиники, куда писала ещё три года назад, но тогда так и не решилась поехать.
Андрей спрашивал, куда она собралась.
— К тётке в Черкассы. У неё с ногой плохо.
— Надолго?
— Как выйдет.
— А заявление?
— Вернусь — подадим.
Первую операцию ей сделали двадцать девятого июля. Вторую — двадцатого августа. В промежутке между ними Юлия жила в маленькой комнате у станции метро за шестьсот гривен в сутки, ела только то, что разрешали врачи, и часами ходила по коридору от одной стены до другой, потому что долго лежать было нельзя.
Всё вместе обошлось в двести пятьдесят шесть тысяч гривен за операции, ещё в девятнадцать тысяч двести — за наркоз и палату, и примерно в двадцать четыре тысячи — за жильё, дорогу, лекарства и перевязки. На вкладе у неё было триста восемьдесят четыре тысячи гривен с процентами. После всего осталось восемьдесят четыре тысячи восемьсот.
Андрей писал.
«Ты как?»
«Твоя тётка уже ходит?»
«Юль, я тут кран на кухне подтянул. У тебя гайка сорванная была».
«Позвони».
Потом он замолчал на неделю. А после снова начал:
«Юль, я суп сварил. Получился отвратительный. Ты когда домой?»
«В квартире стало тихо. Я даже радио не включаю».
«Я, наверное, идиот».
Она читала эти сообщения полусидя на кровати в комнате за шестьсот гривен и не отвечала. И, если честно, именно это молчание грело её там сильнее всего.
Двадцать девятого августа Юлия вернулась.
Возле подъезда сидели две соседки с четвёртого этажа. Она прошла мимо с дорожной сумкой, женщины проводили её взглядом и не поздоровались — просто не узнали.
Андрей стоял у двери сорок восьмой квартиры с мусорным пакетом в руке. Увидев её, он отступил в сторону, пропуская.
— Здравствуйте.
— Здравствуй.
Он моргнул.
— Юль?
Она опустила сумку на пол.
Андрей смотрел на неё долго, будто не сразу мог сопоставить лицо перед собой с той женщиной, которую знал раньше. Щёку больше не тянуло к виску, веко закрывалось почти ровно, шея была спрятана в высокий воротник, а у его края виднелся свежий тонкий след после операции.