Розовая тонкая линия ещё держалась на коже, но врач уверял: к весне она станет почти незаметной.
— Вот это да, — выдохнул Андрей. — Юль, ты с собой что сотворила?
— То, что давно собиралась.
Он коротко рассмеялся, шагнул ближе, осторожно взял её за плечи, отодвинул на расстояние вытянутых рук и снова уставился, будто проверял, не мерещится ли.
— Да ты… да ты красавица стала. Юль! Я бы прошёл мимо и не понял, что это ты. Слушай, а оно как? Навсегда? Ничего потом не съедет?
— Ничего не съедет.
— Ну ты, конечно… ну ты выдала.
И сразу, всё тем же оживлённым тоном, не успев даже сменить выражение лица, спросил:
— Подожди. А где ты такие деньги взяла?
— Сняла со вклада.
Лицо у него будто поплыло.
— Всё сняла?
— Почти всё.
— Ты весь запас на физиономию потратила?
Юлия наклонилась, подняла сумку.
— Не на физиономию. На лицо.
— Юль, да я не это имел в виду. — Андрей двинулся за ней, заговорил торопливо, сбиваясь и проглатывая окончания. — Мы же вроде всё обсудили. Машину под такси собирались брать, я же говорил, ста шестидесяти тысяч гривен не хватало. Это ведь были наши деньги.
— Наши?
— Ну… общие. Мы же через месяц в ЗАГС собирались.
Она вставила ключ в замок.
— Больше не собираемся.
Потом он приходил ещё четыре раза.
В первый раз орал на лестничной клетке про восемьдесят тысяч гривен, которые она отдала ему за ванную. Во второй — стоял уже смирно в прихожей, крутил в руках кепку и говорил почти шёпотом:
— Юль. Я свинья, я понял. Только ты и меня пойми. Мне пятьдесят три, я остался ни с чем, вообще не знал, за что хвататься. Да, сначала я к тебе шёл с расчётом. Не буду врать. А потом начал приходить и понял: у тебя спокойно. Впервые за двадцать лет мне где-то стало спокойно. Вот этого я не просчитывал, оно само вышло.
— Может, и само.
— Ты мне не веришь.
— Я не знаю, Андрей. Проверить нечем.
— Так я же здесь. Стою перед тобой.
— Сейчас ты стоишь передо мной уже с этим лицом. А с прежним я видела тебя на лестнице, когда ты рассказывал про лотерею.
Он опустился на табурет у стены — точно так же, как в июле сидел там его сын.
— И что теперь будет?
Юлия вышла в комнату и вернулась с плотным конвертом.
— Восемьдесят тысяч гривен. За ванную. Пересчитай.
Андрей взял конверт. И пересчитал. Прямо на табурете: смачивал палец, шевелил губами, перебирал все четыре пачки до последней купюры. Закончил, поднял глаза.
— Сходится.
— Тогда уходи.
Ирина приехала в первых числах сентября. Долго стояла на пороге, молчала, разглядывала Юлию, потом прошла на кухню и села за стол.
— Ну ты, конечно, дала.
— Дала.
— Юль, ты меня прости, конечно, но это же почти четыреста тысяч гривен. Это же первый взнос для Максима. Это квартира.
— Это моё лицо.
— Лицо… — Ирина криво усмехнулась. — И что с него теперь? Тебе сорок семь. Кому ты такая красивая нужна? Детей уже не родишь. Лучше бы племяннику помогла, он бы тебя потом до старости на руках носил.
— Ирин, зачем ты Андрею про вклад рассказала?
Ирина отвернулась к плите.
— Ну сказала. И что такого? Я за тебя радовалась, у тебя мужчина появился. По-родственному сказала.
— По-родственному.
— Ты уж извини, но я тебе добра хотела. А ты вон как всё повернула. — Она поднялась, одёрнула кофту. — Мама бы посмотрела на это и не поняла.
— Мама как раз ради этого гараж и продала.
Егор заехал ближе к середине сентября. Один, без вещей.
— Я тут рядом был. Хотел сказать: отец из сорок восьмой съехал. Уехал к тётке в Золотоношу, у неё там дом.
— Ясно.
— А те восемьдесят тысяч гривен, что вы ему отдали, он Денису занёс. Снова в дело вложили. Денис теперь пункт выдачи открывает.
Юлия стояла возле стула и держалась за его спинку.
— Вы чего? — осторожно спросил Егор. — Я думал, вам приятно будет.
— Мне не приятно.
— Почему?
— Потому что ванную он сделал хорошо. И кран потом подтянул.
Егор переминался с ноги на ногу.
— Ну… вы это. Если что понадобится — звоните. Я недалеко.
В ателье Татьяна Павловна встретила её так, словно никаких перемен не произошло: глянула поверх очков, произнесла: «Золотце, ты мне за август три платья сорвала», — и сразу полезла в шкаф доставать заказы.
А через неделю сама подошла к Юлии с чашкой чая.
— Скажу тебе больше. Тамара с октября уходит на пенсию. На приёмке никого не остаётся.
— И что?
— А то, что ставлю туда тебя. Мерки, клиенты, касса, разговоры. К твоей ставке добавлю семь тысяч двести гривен.
— Татьяна Павловна, я двадцать три года в закутке просидела.
— Вот именно. Мне, знаешь ли, надоело, что тебя никто не замечает.
В пятницу, после закрытия, Юлия задержалась одна.
Она прошла в свой угол, собрала в мешок лоскуты, вынула вилку утюга из розетки, накрыла машинку старым чехлом. Потом подтянула к проходу табуретку, поставила её ровно, взобралась и принялась снимать занавеску — тяжёлую, серую, с мелким рубчиком, на пластиковых крючках. Эту занавеску она сама подшивала лет пятнадцать назад. Крючки не поддавались, приходилось отщёлкивать каждый отдельно и складывать в карман фартука, чтобы не рассыпались по полу.
Когда последняя петля отпустила ткань, Юлия спустилась, свернула занавеску тугим рулоном, прижала подбородком и перевязала обрезком тесьмы. Отнесла в подсобку и положила в большой мешок, куда складывали ветошь.
Потом вернулась, взяла совок и смела с пола пыль вместе с выпавшими крючками. Пыль была давняя, серая, перемешанная с нитками, и липла к пальцам.