«Я снял жильё до весны» — Андрей положил ключи на хлебницу, а Ирина замерла с раскалённой крышкой в руке

Это эгоистично и жестоко, но правда ранит.

— Я снял жильё до весны, — сообщил Андрей. — По вторникам и пятницам сможешь завозить мне готовую еду. Там холодильник крошечный, на всю неделю сразу не приготовишь.

Ирина стояла посреди кухни с раскалённой крышкой в руке и очнулась только тогда, когда пар больно полоснул по запястью. Андрей достал из кармана связку ключей с зелёным пластиковым брелоком и спокойно положил её возле хлебницы. На самой хлебнице подсыхала бумажная салфетка с телефоном мастера, которому они собирались звонить из-за окна, пропускавшего воду. Уже месяц Ирина подкладывала на подоконник старое полотенце, а Андрей повторял, что сейчас у них на счету каждая тысяча гривен.

— То есть ты снял квартиру и уже расписал, в какие дни я должна туда ездить?

— Ир, ну зачем ты сразу таким тоном? Ты ведь всё равно готовишь.

Она медленно вернула крышку на кастрюлю. Внутри доходил суп — именно тот, который Андрей любил брать на работу: густой, с красной фасолью и копчёной грудинкой. Грудинку Ирина купила утром на рынке, выстояв очередь за женщиной, которая едва ли не полчаса придирчиво выбирала сало. Андрею оставалось только добавить в тарелку пару ложек сметаны и съесть суп горячим. Ещё десять минут назад Ирина была уверена, что сегодня они наконец-то поужинают вдвоём без спешки и раздражения.

— Когда ты всё это успел?

— В понедельник.

Сегодня была суббота. В понедельник он написал, что задерживается на работе. Она попросила по дороге купить хлеб, а в ответ получила короткое: «Я устал, сходи сама».

— И чем ты собираешься там заниматься?

— Жить, — ответил Андрей так, будто речь шла о самой очевидной вещи на свете. — Спать, сколько захочу. Возвращаться тогда, когда мне удобно. Хотя бы пару месяцев самому решать, каким будет мой вечер. Я тебе уже давно говорил, что вымотался.

— А здесь тогда что?

Андрей поморщился, словно вопрос показался ему нелепым.

— Дом останется домом. Я буду заезжать. К маме по четвергам заходи, как раньше. В воскресенье приеду за зимними вещами. Кстати, куда ты убрала мои свитера?

Ирина опустила взгляд на его руки. На большом пальце всё ещё белел тонкий шрам — след от того времени, когда Андрей, совсем ещё молодой, резал линолеум для их первой съёмной комнаты. Нож тогда соскользнул, и он сидел на полу, прижимая палец детским носком, потому что ничего более подходящего рядом не нашлось. Ирина смеялась и плакала одновременно, а Андрей всё спрашивал, на кого похож его палец в розовом носочке. Двадцать шесть лет эта история жила в её памяти как смешная и тёплая. И только теперь она впервые ясно вспомнила другое: тот линолеум они стелили вдвоём той же ночью, потому что утром Андрею нужно было на смену, а ей — к девяти на работу.

— Свитера лежат на верхней полке, — сказала она ровно. — Суп можешь поесть сейчас.

— А контейнеры?

— Контейнеры мне самой пригодятся.

Андрей задержался, ожидая, что она скажет ещё что-нибудь. Но Ирина взяла половник и налила суп себе.

К пятидесяти двум годам она научилась встречать плохие новости так, чтобы человек напротив не сразу понимал, насколько сильно попал в больное место. В поликлинике, где Ирина заведовала регистратурой, это умение не раз спасало. Если двое пациентов приходили на одно и то же время, она могла усадить обоих, раздобыть лишний талон и параллельно выслушать третьего, которому по телефону пообещали совсем другого врача. Но дома у этого навыка был серьёзный недостаток. Андрей мог выйти из кухни совершенно уверенным, что всё как-то само собой уладилось, раз Ирина больше не спорила.

В ту субботу он сложил дорожную сумку, минут десять ходил по квартире в поисках зарядного устройства и уехал ещё до темноты. Ирина стояла у окна и наблюдала, как он открывает багажник, как долго устраивает сумку между канистрами с омывайкой, как возвращается к подъезду за забытым пакетом. В какой-то момент она поймала себя на том, что мысленно подсказывает ему, где лежат перчатки. Потом машина вырулила со двора, и Ирина впервые позволила себе подумать: вечером Андрей, возможно, позвонит и скажет, что передумал.

Телефон она держала рядом до половины первого ночи. Но от него пришло только сообщение: «Скинь показания счётчика, пока не забыл».

Утром позвонила их дочь Полина. Ей было двадцать четыре, она снимала жильё с подругой на другом конце города. Полина говорила почти шёпотом, потому что подруга ещё спала, и спросила, правда ли, что папа на время съехал, чтобы они с мамой могли «отдохнуть друг от друга».

Ирина по привычке уже открыла рот, собираясь ответить, что всё в порядке. Но затем представила, как Полина поймёт этот «отдых»: будто родители спокойно сели за стол, всё обсудили и решили, кому куда поехать. Поэтому она сказала правду:

— Я узнала об этом вчера. Квартиру он снял ещё в понедельник.

На другом конце стало тихо. Потом Полина спросила, можно ли приехать к ней с ночёвкой. Ирина согласилась так быстро, что обе предпочли сделать вид, будто не заметили этой поспешности.

К вечеру они сидели на кухне, ели разогретый суп и говорили уже совсем о другом — о том, почему Полина снова откладывает разговор с начальством о повышении зарплаты. Ближе к ночи дочь уснула на диване, уткнувшись лицом в подушку. Ирина накрыла её пледом и только тогда, наконец оставшись без необходимости держаться, заплакала.

Днём ей всё время хотелось набрать мужа и спросить, когда именно он начал представлять свою жизнь отдельно от неё. А ночью она вдруг поняла: больше всего пугает не сам ответ, а возможная дата. Та самая, которую она помнила как счастливую.

Во вторник, когда Ирина выходила с работы, на экране телефона высветилось сообщение от Андрея: «Я буду к восьми. Если оставишь пакет у двери, напиши». Почти сразу следом пришёл адрес, хотя она ни разу его не спрашивала. Ирина прочитала оба сообщения.

Бонжур Гламур