Поженились они в последние дни августа. Торжества почти не было: без большого зала, шумной толпы гостей и роскошного застолья, о котором втайне мечтала мать жениха, Валентина Сергеевна.
Но Денис сразу поставил условие: пригласить только родных и самых близких. Валентина Сергеевна, наблюдая, с какой нежностью сын смотрит на Марину, лишь тихо вздыхала. Ей хотелось верить, что все тревоги наконец остались в прошлом. А тревогу эту заронил в её душу муж, Григорий Петрович, примерно за полгода до того дня, когда Денис впервые привёл Марину знакомиться.
Денис с детства был человеком основательным. Рассудительный, неторопливый, с широкими тяжёлыми ладонями, как у отца, и спокойным нравом. Он трудился инженером на заводе, ценил порядок, тишину, рыбалку и простую честность во всём.
Марина же казалась его полной противоположностью. Высокая, пластичная, с густыми рыжими волосами, будто жившими отдельно от хозяйки, и такими ярко-зелёными глазами, что от их взгляда становилось почти не по себе.
Когда Денис впервые привёл её в родительскую квартиру, где пахло свежей выпечкой и домашним уютом, за столом вдруг повисла странная пауза. Григорий Петрович, седой высокий мужчина с цепким взглядом, прежде всего обратил внимание не на её улыбку и не на слова приветствия, а на то, как она опустилась на стул.
Марина села легко, почти театрально: спина прямая, подбородок чуть приподнят, словно перед ней стоял невидимый художник с мольбертом. Григорий Петрович ничего не сказал, только коротко хмыкнул в усы.
Позднее, когда Денис помогал матери убирать со стола и мыть посуду, отец позвал его в гараж.
— Присядь, — бросил Григорий Петрович, указывая на старый исцарапанный верстак. Сам он устроился напротив на перевёрнутом ящике, достал сигарету и закурил. Сизый дым лениво потянулся к низкому потолку. — Значит, нравится тебе эта… Марина?
— Очень, пап. Я собираюсь на ней жениться, — ровно ответил Денис, сразу почувствовав, что разговор будет неприятным.
Отец какое-то время молчал, потёр подбородок. Дипломатом он никогда не был. Рабочий, затем бригадир, потом начальник цеха — Григорий Петрович привык говорить прямо, не подбирая мягких выражений и не думая, кому станет больно от его слов.
— Жениться — дело твоё, — наконец произнёс он. — Только голову не отключай, сын. Глаза у неё красивые, спору нет. Даже слишком. Но пустые они какие-то.
Денис напрягся. Он был готов к чему угодно: к расспросам о её работе, о жилье, о том, умеет ли она готовить борщ. Но такого замечания не ожидал.
— В каком смысле пустые? — переспросил он, стараясь говорить спокойно. — Она художница. У неё внутри целый мир.
— Вот именно, — отец резко ткнул сигаретой в воздух. — Художница. Творческая душа. Таким внимание нужно, как воздух. А ты у нас какой? Надёжный, тихий, правильный. Ты ей стену покрасишь, крышу над головой обеспечишь, всё по совести сделаешь. Только, может, ей не это нужно. Может, ей надо, чтобы перед ней на коленях ползали, цветами засыпали и на руках носили. Она красивая, Денис. Мужики на таких смотрят. И она это прекрасно понимает.
— Пап, хватит, — голос Дениса стал жёстче.
— Я тебе не зла желаю, — всё так же негромко продолжил Григорий Петрович. Он говорил медленно, с той тяжёлой уверенностью человека, который считает, что давно понял жизнь. — Ты присмотрись, как она на тебя смотрит. Есть там восхищение? Видит она в тебе мужчину? Нет. Она смотрит так, будто ты удобный вариант. Надёжная вещь в хозяйстве. А огонь в глазах у неё есть, только не для тебя этот огонь. Для кого-то другого. Запомни мои слова: будет она тебе изменять. Я таких женщин насквозь вижу. С такой внешностью и таким взглядом верными не бывают.
Денис сжал пальцы в кулаки. Ему хотелось сорваться, крикнуть, что отец ничего не понимает, что времена изменились, что Марина совсем не такая, что между ними настоящее чувство. Но он слишком хорошо знал Григория Петровича: начни спорить — тот только ещё крепче упрётся в своё мнение.
Поэтому Денис промолчал. Потом поднялся и сухо сказал:
— Спасибо за предупреждение. Но решать я буду сам.
Он вышел из гаража, не оглянувшись. Григорий Петрович не пошёл следом. Он спокойно докурил, посмотрел на серое небо, затянутое облаками, и медленно покачал головой. По его мнению, он сделал всё, что должен был сделать: предупредил сына. А дальше пусть жизнь сама расставляет всё по местам.
Свадьбу всё равно сыграли. Когда Валентина Сергеевна узнала от мужа, о чём именно он говорил с Денисом в гараже, она долго плакала и упрекала его в жестокости.
Григорий Петрович на торжестве держался холодновато. Положенный тост он произнёс, бокалом чокнулся, но старался лишний раз не встречаться взглядом с невесткой.
Марина эту неприязнь чувствовала сразу. Она была неглупой и тонко улавливала любую фальшь. Первое время молодая жена пыталась растопить лёд в глазах свёкра: приносила ему свои рисунки, заводила разговоры о том, что могло быть ему интересно, — о машинах, ремонте, строительстве.
Но Григорий Петрович отвечал коротко и сухо. А когда Марина специально для него нарисовала его старенькую «Таврию», он долго рассматривал лист, потом буркнул:
— Сделано умело. Только зачем ты моей машине такие колёса пририсовала? Это ж не по ДСТУ.
После этого Марина заметно поникла и пожаловалась Денису. Тот лишь устало махнул рукой:
— Отец всегда такой. Он ко всем цепляется. Привыкнешь.
Первые два года их семейная жизнь напоминала туго натянутую струну. Они действительно любили друг друга, но понимали любовь совершенно по-разному. Для Дениса любовь выражалась в стабильности.