в уверенности, что у них есть крыша над головой, завтрашний день, ремонт по плану и когда-нибудь — дети.
Марина же видела любовь иначе: в живом тепле, в внезапных букетах без повода, в коротких вылазках за город, в разговорах, которые тянутся до рассвета и после которых кажется, будто мир стал ближе.
Денис возвращался с завода выжатый до последней капли. Молча ел, включал новости, какое-то время смотрел в экран невидящим взглядом, а потом засыпал под ровное бормотание телевизора. Марина тем временем оставалась на кухне. Зажигала свечи, доставала бумагу, водила кистью по листу и всё острее ощущала, как внутри поднимается вязкая, тяжёлая тоска.
И Григорий Петрович, конечно, не прекращал своих попыток «наставить сына на ум». Он действовал не прямо, а как будто между делом, будто случайно. Мог встретить Дениса где-нибудь в городе, остановить его и, кивнув в сторону прохожей, сказать:
— Смотри-ка, рыженькая вон по парку идёт. Твою не напоминает? Прям одно лицо, только моложе.
— Пап, это не Марина, — раздражённо морщился Денис.
— Так я ж и говорю, что не она. Просто похожа. Симпатичная такая. Хотя твоя, может, тоже сейчас где-нибудь гуляет. Ты бы всё-таки поглядывал внимательнее.
А бывало, когда они собирались всей семьёй на даче, Григорий Петрович обязательно выжидал момент, чтобы остаться с Мариной без свидетелей, и отпускал какую-нибудь едкую фразу.
Однажды вечером Марина, захваченная густым алым закатом, почти бегом вынесла в сад мольберт. Она уже смешивала краски, когда за спиной послышался шорох. Григорий Петрович стоял рядом, опираясь на лопату, и внимательно смотрел на полотно.
— Рука у тебя хорошая, — произнёс он.
Марина вздрогнула и обернулась.
— Не шарахайся, — усмехнулся он. — Я же просто смотрю. Ты только нашего Дениса в своём искусстве не потеряй. А то увлечёшься, засмотришься на какой-нибудь… красивый пейзаж.
— Григорий Петрович, я не понимаю, к чему вы это, — Марина медленно опустила кисть. — Что именно вы хотите сказать?
— Да ничего особенного, — он прищурился, и в глазах мелькнуло что-то неприятное. — Живите себе. Я своё сказал ещё до вашей свадьбы. И ты знаешь, и он знает.
У Марины внутри будто что-то сорвалось вниз. Она понятия не имела, что именно этот человек говорил Денису перед их браком. Сам Денис никогда даже намёком не упоминал об этом. Но теперь догадка ударила её так ясно, что стало трудно дышать.
Дома она не стала ходить вокруг да около.
— Денис, что твой отец говорил обо мне до свадьбы? — спросила она прямо.
Он поморщился так, словно у него внезапно разболелся зуб.
— Ерунду всякую. Он пожилой человек, со своими тараканами. Не забивай голову.
— Я хочу услышать правду, — сказала Марина негромко, но без колебаний.
Денис отвёл взгляд к стене.
— Он сказал, что ты… слишком красивая. И что рано или поздно начнёшь мне изменять.
Марина застыла. Она почти была готова к чему-то подобному, но услышать это вслух оказалось всё равно что получить удар по лицу. Она медленно втянула воздух, потом так же медленно выдохнула.
— И ты… поверил ему? — спросила она.
— Да нет же, конечно! — резко ответил Денис.
Но в его голосе Марина уловила крошечную, почти незаметную фальшь. И эта фальшь пугала куда сильнее, чем любое прямое обвинение.
— Ты сомневаешься, — произнесла она. — Ты до сих пор прокручиваешь в голове его слова.
— Я не сомневаюсь, Марина. Просто… он мой отец. Он меня вырастил. Он жизнь видел, людей знает…
— Значит, он прав? — её голос дрогнул. — Прав в том, что я только и жду случая, чтобы сделать из тебя посмешище?
— Не смей так говорить! — сорвался Денис, и это было так на него не похоже, что Марина даже отступила на шаг. — Ты сама всё раздуваешь!
— Нет, это не я придумала! — воскликнула она. — Это твой отец вложил тебе в голову недоверие. А ты вместо того, чтобы поставить его на место и защитить меня, позволяешь ему каждый раз обмазывать меня грязью!
Именно тогда между ними впервые вспыхнула настоящая, большая ссора. Денис с силой хлопнул дверью и ушёл в гараж — к отцу.
Марина осталась одна на кухне. Она сидела, обхватив ладонями чашку с давно остывшим чаем, и смотрела на рисунок над столом. На нём был Денис: спящий на диване, домашний, близкий, такой свой. Но теперь ей вдруг показалось, что она изобразила его неправильно. Слишком мягким. Слишком беззащитным. Слишком слабым. Или, может, именно таким он и был на самом деле?
Третий год их брака оказался самым мучительным. Григорий Петрович, заметив трещину между сыном и невесткой, не только не остановился — наоборот, стал действовать тоньше и изобретательнее.
Однажды Марина задержалась в галерее. Из Киева приехал известный коллекционер, и директор попросила её остаться подольше, чтобы помочь подобрать работы для будущей выставки.
Коллекционер был мужчиной лет пятидесяти: ухоженный, элегантный, с вежливыми манерами старой школы. Марина явно произвела на него впечатление. Он говорил приятные слова, расспрашивал о её вкусах, даже пригласил поужинать, но она спокойно и тактично отказалась. Домой она добралась уже ближе к одиннадцати — усталая, но довольная удачным рабочим вечером.
Денис встретил её тяжёлым молчанием.
— Что-то случилось? — спросила Марина, снимая туфли у двери.
— Отец заходил, — произнёс он, не поднимая глаз. — Видел тебя в центре с каким-то мужиком в дорогом костюме. Сидели в кафе, смеялись.
Марина замерла. Сначала внутри всё стало ледяным, а потом лицо вспыхнуло от злости.
— Это был клиент галереи. Мы обсуждали выставку. И в кафе нас было трое: я, директор и он. Твой отец увидел ровно то, что хотел увидеть. Ты его что, отправил за мной следить?
— Никто за тобой не следил, — глухо сказал Денис. — Он просто оказался в городе по делам. Увидел тебя и забеспокоился.
— Забеспокоился? — Марина коротко, нервно рассмеялась. — Денис, это уже не забота. Это травля. Он следит за мной, придумывает грязь, а ты это проглатываешь. Почему ты сразу не сказал ему, что у меня работа? Почему ты вообще обсуждаешь меня с ним?
— Потому что он мой отец, — резко ответил Денис.