В прихожей, прямо посередине, стояли новые сапоги — тёмно-каштановые, с небольшим аккуратным каблуком, ещё отдающие свежей кожей.
Дмитрий замер у кухонного проёма с телефоном в ладони и смотрел на них так, словно перед ним была вовсе не обувь, а опасная вещь, к которой лучше не прикасаться.
— Чеки сохранились? Неси всё обратно! Я твою премию маме уже пообещал! — выпалил он требовательно, тем самым тоном, который появляется у человека, успевшего сказать раньше, чем сообразить.
Марина медленно подняла на него глаза.
Она могла бы ничего не ответить. Молчать она умела — за три года брака научилась прекрасно. Научилась сглаживать углы, отшучиваться, уходить в комнату и уже там, уткнувшись в подушку, тихо злиться. Но сегодня терпеть она не собиралась. Может, всё было из-за этих сапог. А может, из-за старых, которые она второй год носила в мастерскую, пытаясь продлить им жизнь, и которые сегодня окончательно промокли по пути от автобусной остановки. Или из-за того, что три месяца она откладывала покупку, уговаривая себя: потом, ещё немного, сейчас не время.
И вот выяснилось, что «сейчас» тоже нельзя.
— Повтори, — негромко сказала она.
Дмитрий либо не уловил перемены в её голосе, либо уловил, но решил, что нажим сработает лучше осторожности.
— Я сказал: мама болеет. Ей лекарства нужны, массаж со следующей недели, анализы пересдать. Я уже сказал ей, что деньги будут. Ты хотя бы могла сначала со мной посоветоваться!
— Посоветоваться с тобой?
— Конечно! У нас общий бюджет, такие покупки надо обсуждать!
— Общий бюджет, — Марина чуть кивнула, и в этом спокойном движении было что-то такое, отчего Дмитрий наконец осёкся. — Дмитрий, напомни, когда ты в последний раз обсуждал со мной, сколько каждый месяц переводишь своей матери?
— Это совсем другое.
— Чем же?
— Тем, что она болеет!
— Она болеет уже три года, — произнесла Марина почти ровно. — Три года у неё одно и то же. Три года ты ежемесячно отдаёшь ей деньги. Сколько именно — я не знаю, потому что ты не говоришь. На что они уходят — ты сам не знаешь. Стоит мне спросить, ты сразу называешь меня бессердечной. А теперь стоишь здесь и требуешь, чтобы я вернула сапоги, купленные на мои собственные деньги, потому что ты пообещал что-то посторонней женщине.
— Она не посторонняя женщина, она моя мать!
— Я прекрасно помню, кто она, — Марина опустилась на маленькую скамейку возле зеркала и принялась снимать старую обувь. — Очень хорошо помню.
В прихожей стало так тихо, что слышно было, как молния на сапоге заедает на привычном месте. Дмитрий молча наблюдал, как жена аккуратно отставляет в угол стоптанную пару и берёт в руки новые сапоги — те самые, которые он только что велел вернуть.
— Ты это серьёзно? — наконец спросил он.
— Абсолютно.
Марина надела сначала левый сапог, затем правый. Выпрямилась, прошлась по коридору. Каблуки прозвучали твёрдо, уверенно, почти хозяйски.
— Поедем к твоей маме, — сказала она.
В машине они почти не разговаривали. Дмитрий несколько раз набирал воздух, будто собирался возразить или объясниться, но каждый раз передумывал и снова замолкал. Марина сидела рядом и смотрела в боковое окно. За стеклом расплывались огни ноябрьского города.