Потом на смену ему пришло выражение вымотанности, будто за несколько минут из Дмитрия вытянули все силы.
— Мам, остановись. Подожди, пожалуйста. Я слышу, что ты говоришь, — произнёс он и замолчал, слушая. — Нет, я не затаил обиду. Я просто сказал тебе правду, а ты не захотела её принять. — Снова тишина, на этот раз долгая. — Мама. Я уже ответил: нет. Мы это проходили.
Он опустил телефон, будто тот стал слишком тяжёлым, и перевёл взгляд на Марину.
— Опять начала с упрёков, — тихо сказал он.
— Я понимаю, — ответила она.
— Ты ведь предупреждала, что так и будет.
— Да.
Дмитрий тяжело выдохнул, прошёл к столу, сел и провёл ладонями по лицу.
— Это вообще когда-нибудь закончится?
Марина подошла к нему, устроилась рядом и накрыла его пальцы своей ладонью.
— Не знаю, — честно сказала она. — Но сейчас ты держишься. И это уже важно.
Ещё спустя несколько недель Галина Петровна снова набрала его номер. В этот раз в её голосе не было прежнего напора. Он звучал глухо, устало, почти жалобно.
— Димочка… Я, может, где-то и перегнула. Чуть-чуть. Ты же сам понимаешь, мне тоже непросто…
— Понимаю, мам.
— Ну раз понимаешь… может, всё-таки…
— Я привезу тебе продукты и лекарства. Скажи список.
На том конце повисла короткая пауза.
— Деньгами было бы проще…
— Продукты и лекарства, мама. Другого варианта не будет.
Она согласилась. Без благодарности. С недовольным бурчанием. С замечаниями, что масло он выбрал не то, крупу надо было брать другую, а ещё она просила совсем не это. Дмитрий молча слушал, иногда кивал и аккуратно записывал.
Марина наблюдала за ним и ничего не говорила. Она уже понимала: не всякая победа выглядит красиво со стороны. Иногда внешне это похоже на очередной тяжёлый разговор, но внутри человека в этот момент выстраивается новая опора.
В конце ноября Дмитрий вернулся домой с коробкой пирожных. Без праздника, без даты, просто поставил её на кухонный стол.
— Это по какому случаю? — спросила Марина.
— Хотел сказать, что ты была права, — ответил он. — Просто мне понадобилось много времени, чтобы это признать.
Марина приподняла крышку. В коробке лежали эклеры — именно те, которые она любила.
— Много, — спокойно согласилась она.
— Но я всё-таки признал.
Она посмотрела на него внимательнее. Дмитрий стоял серьёзный, собранный, с тем выражением лица, когда человек уже решился сказать главное, но ещё ищет нужные слова.
— Ты не держишь на меня зла? — наконец спросил он. — За всё, что тогда было?
Марина не ответила сразу. Она действительно задумалась, потому что не хотела произносить что-то только для того, чтобы сгладить момент.
— Я злилась, — сказала она после паузы. — Очень. Особенно в тот день, в прихожей, когда ты сказал вернуть сапоги.
— Прости меня.
— Я уже простила. Но ты должен понять одну вещь, Дмитрий. — Она положила эклер обратно и посмотрела ему прямо в глаза. — Я не собираюсь каждый раз объяснять тебе очевидное. Один раз я сказала достаточно. Дальше ты сам должен замечать, что происходит. Не ради меня. Ради себя. Это ведь твоя жизнь.
— Я понял, — тихо ответил он.
— Тогда хорошо.
Марина снова взяла эклер.
— Вкусные?
— Купил там, где ты обычно берёшь.
Это был правильный ответ. И она это оценила.
За окном падал снег. Первый по-настоящему зимний снег за весь год — густой, тяжёлый, настоящий. Он ложился на подоконник мягкими белыми шапками, приглушал улицу и будто делал мир спокойнее. Марина смотрела на него и думала, что зима иногда приходит очень вовремя: чтобы что-то завершить и дать место новому.
В прихожей стояли сапоги. Тёмно-коричневые, уже немного ношеные, но всё ещё красивые и добротные.
Она купила их на свои деньги. Сама. Не спрашивая разрешения.
И они ей очень шли.