— Это унижение! — продолжила она, всё больше распаляясь. — Это она тебя так натаскала, я же понимаю, прекрасно понимаю, что она за человек!
Именно в этот момент Марина наконец заговорила.
Голос она не подняла ни на полтона. Слова произносила ровно, медленно, без раздражённой дрожи. И, возможно, именно это спокойствие ударило по Галине Петровне сильнее любой крикливой перепалки.
— Галина Петровна, я молчала и слушала вас три года. Все эти три года вы рассказывали, как тяжело болеете, но при этом выглядели вполне бодро и не пропускали ни одной серии любимых передач. Три года вы говорили, что вам срочно нужны деньги на лекарства, только никто так и не понял, какие именно лекарства вы покупаете. И каждый раз, стоило у нас появиться хоть какой-то сумме, у вас немедленно случалось новое обострение, новая беда, новая причина попросить ещё. Сегодня Дмитрий предложил вам помощь по-настоящему: привезти продукты, оплатить лекарства, заняться тем, что действительно нужно. Если вам правда нужна поддержка, вы должны были бы обрадоваться. Потому что это и есть забота. Но вы злитесь. Так почему?
В комнате стало так тихо, будто все разом перестали дышать.
Галина Петровна приоткрыла рот, но ответ нашёлся не сразу. Она несколько секунд смотрела на Марину, потом выдавила:
— Ты… ты не смеешь говорить со мной таким тоном…
— Я говорю с вами как с взрослым человеком, которого не унижают жалостью, а считают способным услышать правду, — спокойно сказала Марина. — Это куда честнее того, что вы делали с нами все эти годы.
После этого у Галины Петровны уже не осталось ничего, что звучало бы убедительно. Она попыталась заплакать, всхлипнула, прикрыла лицо рукой, но прежней силы этот приём больше не имел. Дмитрий сидел неподвижно, выпрямившись, и смотрел на мать так, словно внутри него что-то тяжёлое, заржавевшее наконец начало проворачиваться.
Ушли они минут через двадцать.
В машине снова воцарилось молчание. Только теперь оно не давило и не душило. Оно было необходимо, чтобы всё сказанное осело, заняло своё место и перестало звенеть в ушах.
Когда они выехали на трассу, Марина тихо спросила:
— Ты заметил?
— Заметил, — ответил Дмитрий, не отрывая взгляда от дороги.
— Она разозлилась не из-за того, что я якобы её оскорбила. Она разозлилась, потому что я попала в точку.
— Заметил, — повторил он.
Некоторое время он молчал, потом глухо произнёс:
— Я дурак.
— Нет. Ты сын, который любит свою мать, — сказала Марина. — Это не то же самое. Хотя иногда одно другому, увы, не мешает.
Дмитрий бросил на неё короткий взгляд, потом опустил глаза на её сапоги.
— Красивые, — сказал он.
— Знаю, — спокойно ответила она.
О том, что наличных больше не будет, Дмитрий сообщил матери сам. Позвонил, говорил недолго, без лишних объяснений, но твёрдо. Галина Петровна сначала швырнула трубку. Через несколько минут перезвонила и высказала всё, что не успела при Марине. Дмитрий слушал молча, не перебивал, а потом произнёс:
— Мама, я тебя люблю. Но я не стану делать что-то только потому, что ты этого требуешь.
Марина слышала его из кухни. Она стояла у раковины, мыла тарелки и думала о том, что до некоторых вещей человек должен дойти сам. Его нельзя подтолкнуть силой и нельзя заставить прозреть раньше времени. Можно лишь ждать. И не уходить.
После этого общение с Галиной Петровной почти оборвалось. Она перестала звонить. Дмитрию это давалось нелегко, и Марина видела это по тому, как он время от времени брал телефон, смотрел на экран и снова откладывал его. По тому, как он замыкался, если разговор случайно касался матерей. Марина не давила и не задавала лишних вопросов. Просто оставалась рядом.
Примерно через месяц телефон всё же зазвонил.
Дмитрий ответил. Марина остановилась в дверном проёме и видела, как меняется его лицо. Сперва в нём проступило напряжение.