— Я ухожу от тебя немедленно, прямо сейчас, чтобы до твоего куриного ума наконец дошло, какого мужчину ты умудрилась потерять! Посидишь недельку одна, повоешь без нормального мужика в квартире, а там, глядишь, и научишься ценить мою заботу, внимание и вообще мое присутствие!
Эту напыщенную речь Дмитрий выплюнул мне почти в лицо, одновременно пытаясь запихнуть в огромную спортивную сумку туго сбитый комок своих давно не стиранных носков. В процессе он так размашисто дернул локтем, что чуть не отправил на пол мою любимую фарфоровую вазу, стоявшую на полке в прихожей.
Я не сказала ни слова. Просто стояла у кухонного проема, прислонившись плечом к деревянному косяку, и смотрела на этот заранее отрепетированный домашний спектакль. Внутри у меня в тот момент бурлило странное, взрывоопасное чувство: горькая обида перемешивалась с почти истерическим, каким-то диким смехом. Мой официальный супруг, тридцатидвухлетний избалованный «мальчик», находился посреди моей квартиры — той самой уютной двухкомнатной квартиры, которую я купила на собственные честно заработанные деньги еще до свадьбы, — и совершенно серьезно пугал меня своим временным исчезновением.
По его надутому лицу было ясно: Дмитрий искренне убежден, что без его бесценного, почти царского присутствия эти надежные бетонные стены тут же начнут осыпаться, а я, обезумев от тоски, завяну на глазах, как забытая на подоконнике герань, которую месяцами никто не поливает.
А началась вся эта грандиозная семейная баталия, как обычно, после воскресного визита к Наталье Олеговне. Моя драгоценная свекровь была женщиной редкого таланта. Она умела произносить комплименты так, что после них хотелось немедленно найти ближайшее дерево и повеситься от стыда, а замечания подавала с таким изысканным ядом, будто заворачивала лезвие в кружевную салфетку. Любой бытовой совет из ее уст звучал не как рекомендация, а как приказ сурового генерала, который распекает дрожащего новобранца за грязные ботинки перед всем строем.
Мудрость мамочки из вахтерской
От своей любимой родительницы Дмитрий вернулся уже полностью подготовленным к скандалу. Это особое боевое состояние я распознала сразу, с первой же секунды: губы сжаты в недовольную узкую полоску, взгляд цепкий, оценивающий и обвинительный, ноздри нервно раздуваются, будто он вынюхивает невидимую пыль на шкафах.
— Виктория, почему у нас в ванной полотенца снова развешаны без всякой цветовой логики? — начал он допрос еще с порога, даже грязные ботинки снять не потрудился. — Мама совершенно справедливо сказала, что такой беспорядок создает чудовищный визуальный шум и разрушает тонкую гармонию ци в доме.
Я глубоко вдохнула, потом так же шумно выдохнула, пытаясь удержать последние крохи самообладания.
— Дима, твоя уважаемая мама эту загадочную гармонию ци, скорее всего, видела только в эзотерических передачах конца девяностых, — произнесла я как можно ровнее, продолжая неспешно помешивать ароматное рагу в сотейнике. — А наши полотенца висят именно так, чтобы после душа ими было удобно вытирать мокрые руки.
Муж нахмурился еще сильнее. Потом важно прошел на кухню, остановился у плиты и с брезгливым видом ткнул указательным пальцем в стеклянную крышку кастрюли.
— Ты опять нарезала тушеные овощи огромными кусками? — в его голосе прозвучало торжество человека, наконец обнаружившего преступление века. — Мама постоянно повторяет: настоящая любящая жена должна перетирать домашнюю еду до состояния однородного пюре. Так пища намного лучше усваивается нежным мужским организмом. А ты просто ленишься выполнять свои прямые обязанности.
Я осторожно положила деревянную ложку на подставку и повернулась к нему всем корпусом.
— Дмитрий, — сказала я тихо, но отчетливо, — у твоей мамы пюре занимает такое важное место в рационе лишь потому, что когда-то она решила сэкономить на хорошем стоматологе и вместо лечения купила себе третий фарфоровый сервиз в сервант. У тебя, к счастью, зубы пока на месте. Поэтому садись за стол и старательно жуй.
От такой наглости мой благоверный моментально налился багровой краской. Он резко втянул в грудь воздух, явно собираясь выдать очередную порцию «мамочкиной мудрости», но внезапно запнулся, будто нужные слова застряли где-то между горлом и самолюбием.
— Да ты… ты просто бессердечная и неблагодарная женщина! — наконец выдавил он, едва не разбрызгивая слюну. — Между прочим, моя мама — кандидат наук по домоводству и домашней экономике! Чтобы ты понимала!
Я вежливо улыбнулась. Настолько холодно, что, кажется, от этой улыбки могла покрыться инеем даже горячая крышка сотейника.
— Дима, твоя мама всю сознательную жизнь проработала старшим вахтером в студенческом общежитии при заводе, — спокойно напомнила я. — А «кандидатом наук» она называет себя исключительно потому, что ей очень нравится, как внушительно это звучит.
Он застыл на месте с приоткрытым ртом. Было видно, как лихорадочно крутятся шестеренки в его голове: Дмитрий пытался найти хоть один убедительный ответ, но разогретый обидой мозг предательски буксовал. Он несколько раз растерянно моргнул, обиженно скрипнул зубами и резко махнул рукой, словно отгонял назойливую муху.
В эту драматическую минуту выглядел он до невозможности нелепо: важный, раздутый от собственной значимости, но совершенно беспомощный, как перекормленный пингвин, случайно оказавшийся на раскаленном пляже. Именно тогда, поняв, что словесная дуэль проиграна подчистую, Дмитрий принял свое великое стратегическое решение — жестоко меня «проучить».
— Всё, с меня довольно твоего базарного хамства и вечного неуважения к старшим! — торжественно объявил он и с таким грохотом застегнул молнию на спортивной сумке, будто ставил финальную точку в историческом документе. — Я переезжаю к маме. Ровно на неделю. Останешься здесь одна и как следует подумаешь над своим вызывающим поведением.