– Я уже дал слово матери: на юбилее она появится в золоте. Поэтому открывай свою шкатулку и не раздувай скандал из ничего.
Андрей замер посреди спальни, глубоко засунув ладони в карманы серых спортивных брюк. Он смотрел на жену тяжелым, давящим взглядом, будто заранее решил, что отступать не собирается. На лице у него застыло то упрямое выражение, с каким он обычно требовал объяснить, куда ушла каждая гривна из семейных денег, или настаивал, чтобы в их единственный свободный день они ехали помогать его матери на даче.
Ирина даже не обернулась. Она тщательно разложила влажный пододеяльник на металлической сушилке, закрепила ткань по краям двумя синими прищепками и лишь потом вытерла мокрые руки о кухонный фартук.
– Твоя мама вполне может надеть что-то из своих украшений, – ровным голосом сказала она, встретившись с мужем глазами. – У нее есть серебряная брошь с бирюзой. Есть янтарные бусы, которые ты сам привез ей из Чернигова три года назад. Мои личные вещи к этому списку отношения не имеют.
Андрей шумно втянул воздух, затем резко выдохнул через нос. Он шагнул ближе, почти нависнув над сушилкой, словно готов был одним движением стряхнуть все белье на пол.
– Ты хоть понимаешь, какой там будет уровень? – заговорил он громче, размахивая руками. – Мать сорок лет отработала на хлебозаводе, ее знает половина города. В ресторан придут бывшие сослуживцы, люди из управления, подруги из ветеранской организации. Она не может сидеть во главе стола как какая-то бедная родственница в дешевых бусиках. Ей надо выглядеть достойно. Статус нужен, до тебя это вообще доходит?
– Достойный вид создают собственным трудом и собственными вещами, Андрей, а не чужим комплектом, который берут тайком у хозяйки, – сухо ответила Ирина, аккуратно обходя его, чтобы достать из таза следующую наволочку. – И на этом разговор закрыт. Этот гарнитур останется в комоде. Я не стану передавать его из рук в руки, тем более на шумный банкет, где к ночи половина гостей забудет, зачем пришла.
Муж резко развернулся. Его лицо потемнело, на скулах дернулись желваки, пальцы сжались в кулаки.
– Ты сама надевала его два раза за всю жизнь, – выдавил он сквозь зубы. – Он валяется без дела в темном ящике, пылится в бархатной коробке, пока моя родная мать должна ходить с пустыми ушами и голой шеей. Мы пять лет официально женаты. В семье все должно быть общее, а ты трясешься над каждой побрякушкой, будто я у тебя последний кусок забираю.
– Личные подарки одному из супругов не становятся общим имуществом, – тихо, но предельно ясно напомнила Ирина, встряхивая мокрую ткань. – Если тебе так важно, чтобы мама блистала перед бывшим начальством, зайди в ювелирный магазин и купи ей набор сам. Твоей зарплаты хватит, чтобы взять что-нибудь скромное в рассрочку.
Андрей пробормотал ругательство, ударил ладонью по дверному косяку так, что в двери жалобно звякнули стеклянные вставки, и вылетел в коридор. Спустя пару минут со стороны кухни послышался грохот холодильной дверцы, а затем раздраженный стук чайной ложки о стенки кружки.
Ирина присела на край кровати и почувствовала, как внутри расползается вязкая, тупая усталость. Один и тот же спор тянулся уже вторую неделю — с того самого дня, когда свекровь за чаем впервые завела речь о своем скором шестидесятилетии.
В то воскресенье мать Андрея сидела у них на кухне в лучшем выходном жакете, жеманно отставляла мизинец с облупившимся перламутровым лаком и подробно перечисляла, сколько гостей соберется в ресторане на набережной. Говорила она громко, уверенно, не терпя возражений, постоянно перебивала сына и бросала на невестку снисходительные взгляды.
– Наряд у меня будет просто царский: темно-синий шелк с люрексом, портниха уже третью неделю подол подгоняет, – с удовольствием рассказывала свекровь, намазывая абрикосовое варенье на печенье. – Только вот с украшениями беда. Серебро к такой ткани совсем не подходит, а бижутерию в моем возрасте надевать стыдно, людей смешить. Ириночка, ты бы достала свою шкатулочку, показала матери, что у тебя там лежит без надобности. Андрей обмолвился, будто у тебя есть роскошный комплект — тяжелый, с синими камнями. Под мой вырез он подошел бы идеально.
Тогда Ирина не стала спорить. Она промолчала и перевела разговор на погоду и рассаду на подоконнике. Но свекровь истолковала это молчание по-своему: решила, что невестка покорно согласилась. В ее представлении все, что оказывалось в квартире сына, автоматически становилось достоянием большой семьи, а распределять это достояние, разумеется, должна была она.
Гарнитур, о котором шла речь, был для Ирины не просто украшением. Тяжелое литое золото старинного плетения, широкий браслет с надежным скрытым замком и подвеска с глубоким, почти черным сапфиром чистой воды. Это была не магазинная штамповка и не пустотелая безделица, какими сейчас забиты витрины торговых центров.
Андрей почему-то был уверен, что жена когда-то купила этот набор в ломбарде почти за бесценок или отложила на него со своих небольших премий еще в те годы, когда они только начинали жить вместе. Ирина никогда не вдавалась при нем в подробности. Ей не хотелось лишний раз говорить о достатке родителей: они жили в другом городе, держались скромно, хозяйство вели без показной роскоши, но после долгих лет тяжелой работы сумели собрать хорошие сбережения.
К вечеру четверга, за два дня до торжества, напряжение в доме стало почти невыносимым. Андрей вернулся с работы взвинченный, даже обувь в прихожей не снял. Он прошел прямо в комнату и швырнул ключи на тумбочку.
– Завтра мать идет к парикмахеру, – объявил он с порога, впившись в Ирину жестким, немигающим взглядом. – Ей нужно заранее понимать, какую укладку делать под форму колье. Так что доставай коробку сейчас. Я сегодня перед сном завезу ей украшения.
Ирина в это время сидела за кухонным столом и проверяла платежные документы.