— Да, — сказала я ровно, хотя внутри всё сжималось. — Именно прошу уйти. Вы пришли ко мне на работу, устроили сцену перед людьми, которые со мной работают, и я не обязана это выслушивать.
Татьяна Сергеевна смерила меня таким взглядом, будто хотела одним этим взглядом стереть меня с места. Губы у неё дрогнули, она что-то глухо пробормотала — то ли о неблагодарности, то ли о моей бессердечности, — резко повернулась и направилась к выходу. Дверь за ней захлопнулась так громко, что в приёмной даже стекло в перегородке чуть звякнуло.
Несколько секунд никто не произнёс ни слова. Воздух будто застыл. Потом Полина осторожно кашлянула, стараясь сделать вид, что ничего особенного не произошло, и тихо сказала:
— Мария, на второй линии клиент. Ждёт вас.
Я молча кивнула. Пальцы всё ещё подрагивали, поэтому пришлось на секунду сжать ладони, прежде чем вернуться к рабочему столу. День покатился дальше, как будто эта безобразная сцена была всего лишь неприятной помехой в расписании. Звонили клиенты, приходили письма, сотрудники заходили с документами. Только я до самого вечера чувствовала на себе взгляды — сочувствующие, неловкие и, конечно, любопытные.
Глава третья. Молчание и всё, что приходит следом
Вечером, когда мы с Дмитрием остались дома вдвоём, я пересказала ему всё от начала до конца. Он слушал без возражений и почти не двигался. Лишь время от времени проводил пальцами по переносице — я знала этот жест: так он делал, когда сдерживал раздражение или пытался справиться с тяжёлыми мыслями.
Когда я замолчала, он долго смотрел в сторону, а потом тихо произнёс:
— Прости. Я догадывался, что мама относится к тебе не так, как показывает. Просто до последнего не хотел признавать это вслух.
— Ты здесь ни при чём, — ответила я, хотя обида всё ещё жгла изнутри. — Я просто больше не могу быть удобной для всех.
Дмитрий подошёл и крепко обнял меня. И в тот момент, впервые за очень долгое время, я по-настоящему почувствовала: он не между мной и матерью, не где-то посередине, а рядом со мной.
Потом наступил месяц полной тишины. Татьяна Сергеевна не звонила, не писала сообщений, не пыталась передать что-то через сына и не искала повода для примирения. Дмитрий тоже не подталкивал события. Он только сказал ей, что мы сами решим, когда и как разговаривать, и попросил больше не давить.
Я думала, что такое молчание принесёт облегчение. Но вышло иначе. Вместо покоя внутри образовалась странная пустота. Как ни крути, за годы общения я успела к ней привязаться. Пусть эта близость оказалась ненадёжной, с трещинами и скрытыми условиями, но всё же она существовала — по крайней мере, я когда-то в неё верила.
Ровно через месяц телефон всё-таки зазвонил.
— Мария, здравствуй, — голос Татьяны Сергеевны звучал непривычно ласково, даже виновато. — Как ты? Как дела в агентстве? Всё успеваешь?
Я слушала её и ощущала, как внутри поднимается холодная настороженность. Она снова интересовалась работой, спрашивала о самочувствии, говорила приятные слова. Похвалила мою новую фотографию на странице, сказала, что я прекрасно выгляжу, что всегда умела держаться достойно и что она мной гордится.
Только главного не было.
Ни одного «прости». Ни одной попытки признать, что случилось у меня в офисе. Ни малейшего намёка на тот унизительный разговор. Как будто скандала не существовало. Как будто можно просто сделать вид, что страница перевёрнута, и продолжить прежнюю игру — с улыбками, мягким голосом и удобными просьбами между строк.
— Татьяна Сергеевна, — произнесла я как можно спокойнее, — мне пора. Дела.
Она попыталась задержать меня ещё одной фразой, но я вежливо попрощалась и завершила разговор.
После этого звонки стали повторяться. То она приглашала нас зайти на чай, то интересовалась, свободны ли мы в выходные, то осыпала меня комплиментами, будто между нами ничего не изменилось. И каждый раз, слыша её голос, я всё яснее понимала одно: она не сделала никаких выводов. Просто переждала, пока уляжется шум, и решила вернуться к прежнему порядку.
Постепенно я перестала брать трубку. Не потому, что хотела наказать её или отомстить. Просто в какой-то момент стало очевидно: я больше не желаю играть роль в этом спектакле, где меня называют то почти дочерью, то источником помощи — в зависимости от того, что в данную минуту удобнее.
Поначалу Дмитрий ещё пытался как-то осторожно соединить нас, найти нейтральную тему, создать повод для разговора. Но со временем и он перестал настаивать. Он видел, насколько я вымотана этими отношениями, и не хотел толкать меня туда, где мне снова придётся терпеть.
— Может быть, когда-нибудь она поймёт, — говорил он иногда. — Со временем.
Я не спорила. Но для себя уже знала: дело вовсе не во времени. Нельзя заново построить доверие там, где вместо искренности всё держалось на расчёте. Обиду можно отпустить. Неприятную сцену — пережить. Даже грубые слова со временем стираются. Но невозможно снова поверить в тепло, если однажды выяснилось, что у этого тепла всегда была цена.
Агентство тем временем развивалось. Клиентов становилось всё больше, дни заполнялись встречами, договорами, звонками, новыми задачами. В этой другой, насыщенной и живой реальности для бесконечных попыток Татьяны Сергеевны вернуть всё как было уже не находилось места.
Иногда мы всё же пересекались на семейных праздниках. Обменивались дежурными фразами, улыбались вежливо и пусто — так улыбаются люди, которые когда-то были близки, а теперь стали почти чужими.
И, если быть честной, именно тогда я впервые за долгое время поняла, что могу дышать свободно.