У одних пальцы застыли над клавиатурой, другие поспешно уткнулись в мониторы, изображая страшную занятость. Но это было настолько неубедительно, что сомнений не оставалось: слышали всё до последнего слова и теперь ждали, чем закончится эта сцена.
Татьяна Сергеевна стояла почти в центре приёмной — в нарядном плаще, с аккуратной укладкой, вся такая собранная и торжественная, будто действительно собиралась не в мой офис, а на обед в хороший ресторан. Едва заметив меня, она мгновенно изменилась в лице: губы дрогнули, брови поднялись, и на лице появилась смесь оскорблённой невинности и мягкой надежды, что сейчас всё можно будет сгладить.
— Мария, ну наконец-то, — протянула она так, словно ждала меня не десять минут, а полдня. — Это что же у тебя за порядки такие? Родного человека держать в приёмной, как постороннего посетителя.
— Татьяна Сергеевна, — произнесла я ровно, хотя внутри уже поднималась горячая волна злости, — я разговаривала по рабочему вопросу. Важному. Это моя работа, и благодаря ей живу не только я.
— Да понимаю я, понимаю, работа — дело серьёзное, — она сразу смягчила голос и даже улыбнулась, но взгляд оставался цепким, внимательным, будто она всё ещё просчитывала, как лучше на меня надавить. — Я просто хотела с тобой спокойно пообедать, поговорить по-человечески. Ты же знаешь, как я к тебе отношусь. Ты мне почти как дочь. Я тебя люблю, ценю, всегда только добра желаю.
И именно в эту секунду во мне будто щёлкнул какой-то внутренний выключатель.
— Знаете, — сказала я медленно, чувствуя, как голос становится холодным и твёрдым, — я отлично понимаю, почему вы сейчас так ласково со мной разговариваете.
В приёмной мгновенно повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит техника. Даже клавиши перестали щёлкать.
Татьяна Сергеевна на долю секунды растерялась. Совсем чуть-чуть. Но я успела заметить. Потом она быстро собралась: умение держать лицо у неё было отточено годами.
— Мария, что ты себе позволяешь? — в её голосе появилась обиженная дрожь. — Я к тебе со всей душой, искренне. Я всегда о тебе хорошо отзывалась, всем говорила, какая у меня замечательная невестка…
— Замечательная невестка, которая оплачивает вам ремонт, покупает шубу и телевизор, — перебила я. — И которую вы в разговорах с подругами называете своим спонсором.
Она застыла.
Всего на мгновение. Может, на две секунды. Но этого хватило, чтобы я поняла: удивление она разыгрывала, а вот страх в глазах был настоящим.
— Я… я не понимаю, о чём ты сейчас, — пробормотала она уже гораздо менее уверенно.
— Понимаете. Прекрасно понимаете, — я смотрела прямо на неё. — Я слышала ваш разговор со Светланой Викторовной. И про дачу тоже слышала. И про то, что «Мария никогда не отказывает».
Тишина в офисе стала почти физической. Кто-то неловко кашлянул, кто-то опустил глаза в экран и начал бессмысленно водить мышкой по столу, изображая погружённость в дела. Но я видела: слушали абсолютно все.
Татьяна Сергеевна заговорила снова — быстро, сбивчиво, пытаясь вернуть себе прежнюю позицию. Она повторяла, что всегда относилась ко мне прекрасно, что я наверняка что-то не так поняла, что нельзя вырывать слова из разговора.
— Денег от меня вы больше не получите, — резко сказала я, не дав ей продолжить. — Ни на дачу, ни на что другое. Если вам так нужна эта дача — откладывайте сами. Как это делают обычные люди, которые не воспринимают родственников как личный кошелёк.
Её лицо менялось прямо на глазах. Сначала — недоумение, потом оскорблённая обида, а следом проступила злость. Настоящая, резкая, уже ничем не прикрытая.
— Да как ты смеешь разговаривать со мной в таком тоне! — почти выкрикнула она. — Я всю душу вкладывала в вашу семью, я тебя перед всеми защищала, всегда за тебя слово говорила! А ты мне такое заявляешь? Здесь, при людях, при своих сотрудниках? Неблагодарная! Решила, раз у тебя собственный бизнес, то мать мужа можно унижать?
— Я вас не унижаю, — ответила я, стараясь не сорваться на крик, хотя держаться становилось всё сложнее. — Я просто больше не позволю собой пользоваться.
— Пользоваться?! — голос у неё сорвался почти на визг. — Да я тебя приняла как родную, а ты теперь всё выворачиваешь так, как тебе удобно! Зазналась — вот что с тобой случилось. Решила, что со своим агентством стала непонятно кем, а на семью теперь можно смотреть свысока, будто мы у тебя прислуга!
Сотрудники уже перестали делать вид, что работают. Весь офис словно замер. Полина стояла рядом со мной, напряжённая и растерянная, явно не понимая, куда смотреть и как вмешаться, чтобы не стало ещё хуже.
А Татьяна Сергеевна уже не останавливалась. Обвинения сыпались одно за другим. Она называла меня то холодной, то расчётливой, то бессердечной. Потом заявила, что Дмитрию, оказывается, ужасно не повезло с женой, потому что нормальная женщина никогда бы не стала так разговаривать со старшими.
Я почувствовала, что ещё минута — и эта сцена окончательно превратится в публичное унижение не только для меня, но и для всего коллектива.
— Татьяна Сергеевна, — сказала я твёрдо, глядя ей прямо в глаза, — я прошу вас уйти. Мы можем поговорить об этом дома, если понадобится. Но не здесь.
— Уйти? — переспросила она, будто не веря услышанному, и от возмущения у неё перехватило дыхание.