Я просыпаюсь в тот момент, когда квартира ещё погружена в темноту и молчание. Эти ранние минуты — единственный кусок суток, когда мне удаётся нормально вдохнуть. На кухне я не включаю верхний свет, щёлкаю только маленькой лампой в вытяжке над плитой. Будить никого не хочется, хотя я прекрасно понимаю: Виктория Павловна всё равно поднимется ровно в шесть и снова начнёт пилить меня с первой же фразы.
Я ставлю чайник, достаю свой любимый термостакан — коллеги подарили его мне на прошлый день рождения. Рядом ставлю контейнер с завтраком, который собрала ещё вечером: йогурт, немного ягод, горсть орехов. У меня всё просчитано заранее: калории, белки, углеводы. Сегодня запланированы три серьёзных созвона, и мне нужно быть собранной, с ясной головой, а не сидеть полдня с тяжестью в животе.
Пока вода нагревается, я раскладываю по столу распечатанные документы и отмечаю в списке выполненные пункты. Всё по системе, аккуратно, без хаоса. Почти как в офисе. Только кухня — не кабинет, и пахнет здесь совсем иначе: старым деревом, таблетками и жареной картошкой, запах которой за много лет будто впитался в стены. Иногда мне кажется, что я чувствую его даже во сне.
Я бросаю взгляд на часы, потом — на пустой дверной проём, словно жду, что сейчас кто-нибудь выйдет и скажет: «Спасибо, Алина, ты справляешься, ты всё делаешь правильно». Но таких слов здесь не произносит никто. Поэтому я еле слышно шепчу сама себе, просто чтобы услышать хоть собственный голос:
— Я всё делаю как надо. Тогда почему мне в этом доме всё время неловко?
На столе лежит конверт с 16 000 грн. Это моя часть на продукты и коммунальные платежи. Не мелочь, но и не роскошь. Обычная арифметика: я получаю 120 000 грн, Кирилл — 20 000. Делить расходы пополам было бы нечестно. Считать строго пропорционально доходам — обидятся. Поэтому я молча оставляю деньги на видном месте и стараюсь не следить за выражениями лиц.
Виктория Павловна появляется на кухне, запахивая халат. Берёт конверт, пересчитывает купюры, кривится так, будто внутри лежит не помощь, а личное оскорбление.
— Снова твои йогурты, ягоды и трава всякая, — недовольно тянет она. — На эти деньги я бы фарша купила килограмма три и приготовила семье нормальную еду.
Я не повышаю голос. Наоборот, отвечаю ровно, почти холодно:
— У меня режим, нагрузка и питание под этот режим. Я не разбрасываюсь деньгами, я планирую.
В голове всплывает мрачная шутка: «Я не трачу на себя, я вкладываюсь в работоспособность. Просто дивидендов в этом доме никто не замечает».
Из комнаты выходит Кирилл. Зевает, потягивается так демонстративно, будто вернулся после ночной смены, хотя ему всего лишь пора на утреннюю работу. Он вообще любит изображать человека, который устал сильнее всех на свете.
— Женщина должна быть дома, — произносит он, даже не глядя мне в глаза, а куда-то поверх головы. — Ты не семью создаёшь, ты карьерой занимаешься.
Я продолжаю смотреть в бумаги и не спешу поднимать на него взгляд.
— Я создаю наш бюджет. Твои 20 000 грн и мои 120 000 грн — это, если считать, примерно восемьдесят шесть процентов общих денег с моей стороны. Так что если кто-то здесь что-то и строит, то это я.
Кирилл морщится, будто я сказала неприличность при гостях.
— Слишком ты умная стала. Запомни: мужчина всё равно добытчик, даже если получает немного. И вообще, бракованная женщина мне не пара.
Я коротко усмехаюсь:
— Добытчик приносит домой мамонта. А ты приносишь шаурму с заправки.
Он темнеет лицом, но ответа не находит. И именно это злит его сильнее всего: не то, что я ошибаюсь, а то, что я называю вещи без красивых оправданий.
Виктория Павловна тем временем ходит за мной следом, будто проверяющая на ревизии. Осматривает столешницу, раковину, плиту. Потом останавливается у конфорок, проводит пальцем по сковороде и недовольно цокает языком, явно готовя новую претензию.