В своей студии Ольга оказалась словно в другом измерении. Небольшая комната на первом этаже старого дома, которую она снимала уже не первый год, встретила привычным запахом растворителя, бумаги и сухих красок. На стенах висели рисунки детей, приходивших к ней на занятия и консультации: неровные солнца, синие дома, странные звери, тревожные лица, спрятанные за яркими пятнами.
Здесь она могла дышать.
Это было её место. Её тихая территория, где никто не командовал, не упрекал, не оценивал, как она стоит, говорит, готовит и живёт. Правда, даже здесь теперь не получалось чувствовать себя полностью свободной. Договор аренды был оформлен на Дмитрия. Когда-то он сам предложил так сделать — мол, удобнее для документов, проще с отчётностью, меньше лишней волокиты. Тогда Ольга не увидела в этом ничего опасного. Теперь же эта формальность казалась ей ошейником, который в любой момент могли дёрнуть.
Она перебирала кисти, раскладывая их по размеру, когда телефон коротко завибрировал на столе.
Сообщение от Дмитрия.
«Где завтрак? У мамы давление. Через час выезжаем. Будь дома».
Ольга долго смотрела на экран, пока буквы не начали расплываться перед глазами. Потом просто перевернула телефон дисплеем вниз. Отвечать не стала.
Она открыла ежедневник. На десять была записана девочка-подросток, страдавшая приступами паники. После неё — женщина после тяжёлого развода, которая неделями почти не спала. Эти встречи нельзя было отменить только потому, что взрослый мужчина не нашёл на кухне готового завтрака. И Ольга не собиралась этого делать.
Домой она вернулась ближе к обеду.
Ещё на лестничной площадке стало ясно: в квартире уже не тихо. За дверью что-то двигали, кто-то громко переговаривался, раздавался скрежет мебели по полу. Когда Ольга вошла, её будто ударило чужим шумом.
В гостиной, где ещё вчера был её тщательно выстроенный беспорядок — мольберт, коробки с пастелью, стопки бумаги, — теперь стоял огромный старый диван. Рядом суетилась Татьяна Михайловна, раскрасневшаяся, возбуждённая, с выражением человека, который наконец прибыл на законную территорию и приступил к наведению порядка.
— Вот сюда, ребята, аккуратнее, боком заносите, боком! — распоряжалась она грузчиками. — Нет, не туда, я же сказала, ближе к стеночке. Олечка, а ты чего застыла? Людям воды принеси. Стаканы-то у вас хоть есть?
Ольга молча прошла на кухню.
На плите стояла пустая кастрюля. На столешнице валялись хлебные крошки, рядом — нож, засохший кусок сыра и чашка с недопитым кофе. Дмитрий сидел на табурете, пил пиво прямо из бутылки и даже не поднялся, когда жена вошла.
— Ты сообщение видела? — спросил он вместо приветствия. — Я тебе написал, чтобы ты дома была.
— У меня были пациенты, — спокойно ответила Ольга. — Ты знал расписание.
Дмитрий поморщился.
— Твои занятия могли и подождать. Мать переезжает, а тебя нет. Нормально вообще?
Ольга открыла холодильник и достала бутылку воды. Внутри поднималась такая злость, что на секунду захотелось с размаху швырнуть эту бутылку в стену. Но она лишь крепче сжала пластик пальцами. Киры дома не было — дочь ещё оставалась в школе. И это было единственное, что сейчас удерживало Ольгу от крика.
В кухню вошла Татьяна Михайловна, одной рукой придерживая поясницу.
— Ох, Олечка, ты бы хоть обед какой приготовила, — протянула она усталым, но укоризненным голосом. — Мужики с утра таскают тяжести, проголодались. Да и я, признаться, тоже. Суп у тебя есть? Или опять чем-нибудь из пакетов семью кормишь?
— Я сегодня не готовила, — тихо сказала Ольга.
Свекровь всплеснула руками так театрально, будто услышала нечто невозможное.
— Ну вот как это понимать? Димочка, ты слышишь? Я тебе всегда говорила: дом держится на женщине. А здесь что? Обеда нет, порядка нет. Олечка, ты уж не сердись, но тебе надо серьёзнее относиться к семье. Муж работает, деньги приносит, а ты…
— Я тоже работаю, — перебила её Ольга.
Татьяна Михайловна удивлённо приподняла брови.
— Работает она… Это ты про свои рисунки с детьми? Ну милая, это же занятие для души, а не настоящая работа. Вот в наше время женщины знали, что такое дом, муж, обязанность…
Ольга больше не стала слушать.
Она вышла из кухни и вернулась в гостиную. И только теперь заметила то, от чего внутри всё сжалось.
На месте, где ещё неделю назад стоял её мольберт, возвышался тяжёлый дубовый комод свекрови. Сверху уже лежала кружевная салфетка, на ней выстроились фарфоровые слоники, коробочка с лекарствами и настольные часы. А в углу, частично придавленный подушкой от дивана, валялся её этюдник.
Сломанный.
Ольга медленно подошла и подняла его. Деревянная рамка треснула пополам. Внутри оставался недописанный осенний парк — подарок для Киры. Дочь давно просила картину «с жёлтыми деревьями и лавочкой, как возле школы». Ольга провела пальцем по разорванному холсту, и боль, глухая и липкая, растеклась под рёбрами.
— Да ничего страшного, — послышалось за её спиной. — Починишь как-нибудь. Не надо так переживать.
Ольга обернулась.
Татьяна Михайловна стояла в проёме и улыбалась. Улыбка была мягкой, почти ласковой, но от неё почему-то становилось холодно.
— Ты, Олечка, не принимай близко к сердцу, — продолжила свекровь. — Зато теперь в доме будет по-настоящему уютно. Семейно. Я тебе помогу, научу, как правильно. Ты просто выбилась из сил, бедняжка. Иди отдохни, а я пока что-нибудь на обед соображу.
И, слегка отодвинув Ольгу плечом, Татьяна Михайловна прошла на кухню так уверенно, словно всю жизнь хозяйничала именно здесь.
Кира вернулась вечером.
Она открыла дверь, привычно сбросила рюкзак возле тумбы и вдруг замерла, услышав в квартире незнакомо-громкий голос.
— А вот и наша внученька! — пропела Татьяна Михайловна из гостиной. — Иди скорее ко мне, дай обниму. Господи, какая взрослая стала! Только что ж ты такая тоненькая? Тебя тут вообще кормят?
Кира позволила себя обнять, вежливо и скованно. Но её взгляд сразу метнулся к матери. Ольга стояла в коридоре и увидела, как в глазах дочери мелькнул испуг. Не перед бабушкой как таковой. Перед тем, что эта бабушка уже успела сделать с мамой.
— Мам, — спросила Кира позже, когда они вместе зашли в её комнату, — бабушка теперь правда будет у нас жить?
— Да, — ответила Ольга, садясь на край кровати.
Девочка нахмурилась.
— Она снова будет говорить, что ты всё делаешь неправильно?
Ольга выдохнула, притянула дочь к себе и поцеловала в макушку.
— Нет, солнышко, — сказала она и сама услышала, как фальшиво это прозвучало. — Мы постараемся жить спокойно.
Кира помолчала, уткнувшись лицом ей в плечо, а потом еле слышно произнесла:
— Я не хочу, чтобы она тут была. От неё пахнет лекарствами. И когда она приезжает, все начинают ссориться.
Ольга не нашла ответа. Она только крепче обняла дочь, потому что сказать правду было невозможно, а ложь больше не спасала.
За следующие три дня квартира изменилась до неузнаваемости.
Вещи Татьяны Михайловны расползлись по комнатам, как вода по полу. Вышитые салфетки появились на полках, на подоконниках и даже на телевизоре. Старые журналы с советами по хозяйству легли стопками у кресла. В углу гостиной свекровь повесила икону, даже не спросив, можно ли. На кухне больше не чувствовался любимый Ольгин запах тимьяна, корицы и свежего хлеба. Его вытеснили корвалол, разогретое подсолнечное масло и тяжёлый дух старых вещей.
Ольга старалась как можно меньше бывать дома. Уходила в студию рано, возвращалась почти затемно. Но те несколько часов, которые всё равно приходилось проводить в квартире, становились мучением.
— Олечка, картошку ты опять неправильно пожарила, — с нежной укоризной говорила Татьяна Михайловна за ужином. — Димочка такую сухую не любит. Ты бы хоть у меня спросила, я всё-таки старше. Я мужу всю жизнь готовила, он всегда добавки просил. А у тебя…
— Мам, ну не начинай, — лениво вставлял Дмитрий.
Но стоило матери посмотреть на него, как он тут же замолкал и утыкался в тарелку.
— А что я такого сказала? — обижалась Татьяна Михайловна. — Я ведь только добра хочу. Молодым полезно слушать старших. Мы жизнь прожили, кое-что понимаем.
Ольга молча собирала грязные тарелки.
Ей всё чаще казалось, что она исчезает. Будто в этом доме от неё остаётся всё меньше: сначала забрали пространство, потом тишину, потом право говорить. Она перестала подходить к зеркалу. Оттуда смотрела какая-то усталая женщина с серым лицом и потухшим взглядом, и Ольга не хотела узнавать в ней себя. Звонки подруг она сбрасывала — не было сил объяснять, что происходит. Даже Кира стала смеяться тише и реже, словно боялась, что её радость тоже кому-нибудь помешает.
Однажды Ольга вернулась раньше обычного. Клиентка отменила встречу в последний момент, и она решила тихо зайти домой, лечь на полчаса и просто закрыть глаза.
Но едва она переступила порог, из гостиной донёсся голос свекрови.
Татьяна Михайловна говорила с Кирой. Медленно, наставительно, тем особым тоном, от которого у Ольги мгновенно похолодели пальцы.
— Запомни, деточка, женщина должна уметь терпеть, — поучала свекровь. — Твоя мама слишком своевольная. Всё ей не так, всё она лучше знает. А если бы не эти её глупые рисования и не папина зарплата, на что бы она жила? Из-за таких женщин мужчины и пить начинают, и из дома уходят. Ты такой не будь. Девочка должна быть мягкой, послушной, ласковой. Тогда её будут беречь. А если начнёшь характер показывать — останешься одна, никому не нужная.
Ольга застыла у стены.
В ушах поднялся шум. Она осторожно заглянула в гостиную и увидела Киру. Девочка сидела на диване, сжавшись в маленький комок, и молча кивала. По её щекам текли слёзы — тихие, беззвучные, горькие.
— Татьяна Михайловна, — произнесла Ольга.
Голос прозвучал так ровно и холодно, что свекровь вздрогнула.
— Выйдите из комнаты моей дочери.
Татьяна Михайловна обернулась. На лице у неё сначала появилось искреннее недоумение, потом привычная обида.
— Олечка, я же только как лучше…
— Выйдите, — повторила Ольга, не повышая голоса. — Немедленно.