Татьяна Михайловна медленно поднялась с дивана. Одной рукой она ухватилась за край комода, будто ноги вдруг отказались её держать. И в этот миг задела стоявшую там фарфоровую балерину — ту самую, которую Кира получила от покойной бабушки, матери Ольги, на день рождения. Единственную вещь, оставшуюся у девочки от неё.
Фигурка качнулась, на долю секунды замерла на краю, а потом сорвалась вниз.
Звук получился тонким, резким, почти болезненным. Белые осколки брызнули по паркету, разлетевшись в разные стороны.
Кира вскрикнула.
Татьяна Михайловна застыла на месте и прижала ладонь к груди, словно именно её, а не фарфор, только что разбили.
На шум из спальни выскочил Дмитрий. После душа он был в одном полотенце, мокрые волосы прилипли ко лбу, по плечам стекали капли воды.
— Что тут творится?! — рявкнул он, оглядывая комнату.
— Она меня до могилы сведёт! — тут же запричитала Татьяна Михайловна, хватаясь за сердце. — Сынок, я сейчас упаду! Давление! Сердце прихватило!
Ольга не шелохнулась. Она смотрела вниз, на пол. Перед глазами будто замедлилось время: отдельно лежала тонкая фарфоровая рука балерины, рядом — расколовшийся торс, а кружевная юбочка превратилась в россыпь белых острых лепестков.
— Ты что, с ума сошла?! — закричал Дмитрий, бросаясь к матери. — Она пожилой человек! Ты хоть понимаешь, что делаешь? Сейчас же извинись!
Ольга подняла на него глаза.
— Она разбила память о моей маме, Дмитрий, — произнесла она негромко, но каждое слово прозвучало жёстко и ясно. — Уже во второй раз. И после этого ты требуешь, чтобы я просила прощения? Ты совсем забыл, на ком женился?
Дмитрий осёкся.
Он посмотрел на жену — и, кажется, впервые за много месяцев увидел не удобную хозяйку, не женщину, которая молча тянет дом и ребёнка, а человека, стоящего перед ним с прямой спиной и глазами, в которых уже не осталось ни просьбы, ни страха.
Только пустота. И холод.
— Мам, иди в гостиную, — наконец выдавил он. — Я сам с ней поговорю.
Татьяна Михайловна, всхлипывая, охая и демонстративно придерживая грудь, вышла из детской.
Дмитрий повернулся к Ольге.
— Что с тобой происходит? — спросил он уже тише, но раздражение всё равно сквозило в голосе. — Ты же видишь, ей плохо. У неё сердце, давление. Зачем было доводить до такого?
— А ты вообще что-нибудь замечаешь, кроме её давления? — Ольга смотрела на него не мигая. — Ты видишь, что происходит с нашей дочерью? Видишь, что стало со мной?
— С тобой? — Дмитрий коротко усмехнулся. — А что с тобой не так? Ты целыми днями возишься со своими рисунками, дома беспорядок, еды нормальной нет. Мама права: ты слишком много носишься со своими желаниями.
Ольга кивнула, словно услышала именно то, что ожидала.
— Хорошо, — сказала она. — Тогда будем иначе.
Она опустилась на корточки и начала собирать осколки, осторожно складывая их в ладонь, чтобы не порезать пальцы. Потом поднялась.
— Завтра утром завтрака не будет. Обеда тоже. И ужина. Послезавтра — то же самое. Я больше не собираюсь быть твоей бесплатной прислугой, Дмитрий. Утром я ухожу в студию и вернусь тогда, когда сочту нужным. А ты за это время подумай.
Она вышла, оставив его посреди детской — мокрого, растерянного, злого и, кажется, впервые не знающего, что сказать.
Утро началось именно так, как она и предупредила: без запаха кофе, без каши на плите, без привычной суеты на кухне.
Дмитрий проснулся оттого, что мать трясла его за плечо.
— Сынок, вставай! — шептала она громким трагическим шёпотом. — Там ничего нет. Плита холодная. Ни кофе, ни завтрака. Ольги нет дома. Ты видишь, до чего дошло? Я же говорила, она совсем отбилась от рук.
Дмитрий сел на кровати, несколько секунд приходя в себя, потом поднялся и прошёлся по квартире.
Ольги действительно не было. Исчезли её пальто, сумка, обувь. В гостиной, где теперь хозяйничал диван Татьяны Михайловны, стоял сырой полумрак: за окном мелко накрапывал дождь. На подоконнике, ровно там, где Ольга оставила его несколько дней назад, лежало обручальное кольцо.
Дмитрий взял его двумя пальцами и повертел. Металл оказался холодным, словно его только что достали из воды.
Он уже потянулся к телефону, чтобы набрать жену, но остановился. В груди неприятно кольнуло. Не раскаяние — скорее задетая гордость. Ему не понравилось, что ситуация вдруг вышла из-под контроля.
А Ольга в это время сидела в своей студии, держала в руках термос с горячим чаем и смотрела на начатый эскиз.
Она пришла туда к семи утра. Открыла дверь своим ключом, вошла, сняла пальто — и впервые за долгое время вдохнула глубоко, без привычного кома в горле. Здесь не пахло лекарствами, корвалолом и чужими обидами. Здесь никто не командовал, не стыдил, не требовал немедленно стать удобной.
В десять пришла клиентка — та самая женщина, которая страдала от панических атак. Она опустилась в кресло, подтянула колени к себе и почти сразу расплакалась.
— Я больше не справляюсь, — прошептала она, закрывая лицо ладонями. — Иногда мне кажется, что я схожу с ума. Каждое утро просыпаюсь с чувством, будто я лишняя в собственной жизни. Дома всё раздражает, работа не моя, муж… Он меня не слышит. Я пытаюсь объяснить, почти кричу, а он только говорит: «Ты просто устала». И я уже сама начинаю думать: может, правда устала? Может, проблема во мне?
Ольга слушала её и чувствовала, как сжимается горло.
Эти слова могла бы произнести она сама. Без изменений. Будто женщина напротив не о себе рассказывала, а вынула из Ольги то, что та годами прятала глубоко внутри.
— Вы не просто устали, — медленно сказала Ольга. — Вы исчезаете. А тревога — это не каприз и не слабость. Это сигнал, крик о помощи, которую вы не получаете. Самое страшное состояние — когда утром открываешь глаза и понимаешь, что в собственной жизни ты будто нежеланный человек. Но из этого состояния можно выйти. Сначала нужно честно признать: да, я там нахожусь.
Сеанс прошёл иначе, чем обычно. Тише. Глубже. В конце клиентка долго молчала, а потом сказала:
— Знаете, я впервые за долгое время почувствовала, что меня действительно поняли. Спасибо вам.
Когда дверь за ней закрылась, Ольга осталась одна. Она подошла к окну и прислонилась лбом к холодному стеклу.
Ей было страшно. Страшно возвращаться домой. Страшно думать, какой разговор её ждёт. Страшно представить, что будет завтра, через неделю, через месяц.
Но ещё страшнее было снова стать прежней.
Телефон на столе завибрировал.
Сообщение от Дмитрия: «Ты где? У мамы опять поднялось давление, пришлось вызывать врача. Ты вообще о семье думаешь?»
Ольга посмотрела на экран, не ответила и перевернула телефон лицом вниз.
Примерно через час позвонили из школы. Наталья Сергеевна сообщила, что Киру никто не забрал, девочка сидит в вестибюле и ждёт.
Ольга вскочила так резко, что стул отъехал назад. Схватила куртку, ключи и почти бегом бросилась к машине.
Киру она нашла на скамейке у входа. Дочь сидела, обнимая рюкзак обеими руками. Слёз не было, но лицо стало совсем бледным, а губы мелко дрожали.
— Мам, бабушка за мной не пришла, — сказала Кира тихо. — Я долго стояла у ворот. Потом Наталья Сергеевна позвонила тебе.
Ольга присела перед ней на корточки.
— Прости меня, моя хорошая, — прошептала она. — Прости, что так вышло. Сейчас поедем.
— Я не хочу домой, — Кира опустила глаза. — Там бабушка. И папа злой.
Ольга притянула дочь к себе и обняла так крепко, будто могла закрыть её собой от всего. Внутри поднималась ярость — не громкая, не истеричная, а холодная, тяжёлая, окончательная.
— Мы поедем домой, — сказала она. — Но теперь всё будет иначе. Обещаю тебе.
В машине Кира долго молчала, глядя в боковое окно. Потом вдруг произнесла:
— Мам, я даже рада, что бабушка обо мне забыла. Я бы хотела, чтобы папа тоже про нас забыл. Тогда дома было бы тихо.
Ольга вздрогнула.
Эта фраза, сказанная детским голосом без злости, почти спокойно, ударила сильнее любого крика. Сильнее всех обвинений, унижений и скандалов. В тот момент она поняла: ждать больше нельзя. Нельзя надеяться, что само рассосётся. Нельзя прикрывать ребёнком разваливающийся дом.
Вечером, когда Кира уснула, Ольга вышла на кухню.
Дмитрий и Татьяна Михайловна сидели за столом и пили чай. На тарелке лежали бутерброды с колбасой — очевидно, свекровь всё-таки нашла в себе силы что-то приготовить, когда голод коснулся уже её самой.
Увидев Ольгу, Татьяна Михайловна презрительно поджала губы.
— Ну вот, явилась, — сказала она. — Что, спектакль закончился? Бунт подавлен?
Ольга даже не посмотрела в её сторону. Она села напротив Дмитрия.
— Дмитрий, нам нужно поговорить.
Он отодвинул чашку и скрестил руки на груди.
— Говори. Только давай без истерик.
— Без истерик, — спокойно согласилась Ольга. — Я скажу коротко. Татьяна Михайловна возвращается в свою квартиру. Либо мы нанимаем сиделку. Либо подбираем хороший пансионат — я уже узнавала, варианты есть. Но в этой квартире она больше жить не будет.
Кухня будто замерла.
Татьяна Михайловна сперва побелела, потом резко покраснела. Дмитрий открыл рот, собираясь перебить, но Ольга не дала ему вставить ни слова.
— Это не просьба и не тема для семейного совета. Если ты, Дмитрий, хочешь, чтобы мы остались семьёй, ты примешь это решение.