Именно она и нарушила тишину первой.
— Новенькая, что ли? Дочь привезла?
Я только кивнула, не находя в себе сил ответить вслух. Марина тяжело выдохнула, и в этом коротком вздохе было больше понимания, чем в любых словах. Я сразу почувствовала: таких, как я, она здесь насмотрелась немало. В этих стенах чужие судьбы странно похожи одна на другую, будто их переписывали с одного и того же черновика.
К вечеру Марина поделилась своей историей. Сын уговорил её продать квартиру: уверял, что иначе не выберется из долгов, накопившихся из-за дела, которое у него разваливалось. Клялся, что заберёт мать максимум через шесть месяцев. С тех пор минуло два года. Он всё ещё звонит — примерно раз в месяц. Извиняется, обещает, говорит, что вот-вот всё наладится. А Марина живёт здесь и вяжет шарфы, которым потом не находит хозяев.
— Только я уже не жду, Валентина. Просто день за днём живу, — сказала она и снова рассмеялась своим громким, почти озорным смехом.
Самое тяжёлое в таком месте — вовсе не пища, не больничный запах в коридорах и даже не кровати, которые скрипят при каждом движении. Хуже всего то, что незаметно перестаёшь ощущать себя человеком со своей прошлой жизнью. Сначала ты становишься номером комнаты. Потом — фамилией в карточке. Потом — рукой, которую дважды в день протягивают за таблетками. И если не зацепиться внутри за что-то своё, за что-то настоящее, можно исчезнуть в этой казённой тишине, как будто тебя и не было.
Я держалась за свою записную книжку. Каждый вечер открывала её и перечитывала старые пометки. В этих страницах оставалась моя прежняя жизнь — не казённая, не чужая, не выданная по расписанию.
Ирине я звонила ежедневно. Так было весь первый месяц. Она отвечала не всегда, а когда всё-таки брала трубку, говорила быстро и сухо:
— Мам, я занята. Всё нормально. Потом поговорим.
К декабрю она совсем перестала поднимать телефон.
На третий месяц я попросила медсестру Дарью разрешить мне позвонить с рабочего аппарата. Ирина ответила почти сразу, бодрым голосом, словно ждала вовсе не меня. Но, услышав мой голос, на несколько секунд замолчала.
— Мам, сейчас не могу. Я перезвоню.
Она не перезвонила. Ни вечером. Ни через неделю. Ни спустя месяц.
В январе, за обедом, нам подали гречку с подливой, кусок хлеба и компот из сухофруктов. Марина вдруг наклонилась ко мне через стол и заговорила почти шёпотом:
— Валя, у меня есть одна знакомая. Раньше в юридической консультации работала, теперь на пенсии. Женщина умная, в таких делах разбирается. Может, тебе с ней поговорить?
Я не сразу согласилась. Мне было стыдно — вот ведь как странно. Стыдно матери рассказывать постороннему человеку о собственной дочери. Казалось, будто я сама предаю Ирину. Будто виновата я: значит, плохо воспитала, раз дочь смогла так поступить.
Но в феврале всё изменилось.
Марина узнала от одной из медсестёр, что Ирина сдаёт мою квартиру. Именно мою. Ту самую, где я прожила тридцать четыре года. Где Дмитрий однажды ночью умер во сне — тихо, в нашей спальне. Где Ирина, ещё совсем маленькая, сделала свои первые шаги, вцепившись пальцами в край дивана. Где на подоконниках стояли мои фиалки, которые я просила не забывать поливать.
Теперь там жили чужие люди. За деньги.
В тот вечер я долго сидела на кровати и смотрела на собственные руки. Сухие, узловатые, с тонкими выступающими венами. В кожу, казалось, навсегда въелся школьный мел, хотя последний урок остался далеко позади. Эти руки тридцать лет выводили формулы на доске. Эти руки готовили, стирали, лечили разбитые коленки, заплетали дочери косички перед школой.
Утром я подошла к Марине и сказала:
— Давай телефон той женщины.
Юриста звали Лариса Павловна. Худощавая, собранная, строгая, с коротко подстриженными волосами и очками на тонкой цепочке. В пансионат она приехала через три дня. Мы устроились в комнате для посетителей: пластиковые стулья, пустые гулкие стены, голое окно без занавесок.
Она слушала внимательно и ни разу меня не перебила. Потом начала задавать вопросы. Я по старой учительской привычке считала — их оказалось четырнадцать. После этого Лариса Павловна попросила показать ей мою записную книжку.
Ту самую, в клеточку.
Я ведь записывала всё. Даты, разговоры, обещания. День, когда Ирина сказала: «Я о тебе позабочусь». День, когда принесла документы на подпись. День, когда мужчина в сером костюме показывал мне на планшете фотографии пансионата. Я всю жизнь вела записи автоматически, как на работе: число, тема, суть. Иногда я сама считала это нелепостью: кому вообще могли понадобиться эти строчки.