Сначала — на отца, потом — на Марину. Посмотрела внимательно, по-детски серьёзно, будто что-то поняла без лишних слов, и снова склонилась над своими цветами.
Дмитрий пришёл спустя три недели.
Когда Марина распахнула дверь, он стоял на площадке совсем не таким, каким она привыкла его видеть. Исчезла самоуверенная осанка, пропал ухоженный блеск, даже голос звучал глухо и неровно.
— Марина… пожалуйста. Дай мне сказать. Всего несколько минут.
Она не ответила. Просто шагнула в сторону, позволяя ему войти, но остановила взглядом в прихожей. Дальше — нельзя.
— Говори здесь.
Он провёл ладонью по лицу, будто пытался стереть усталость.
— Я почти не сплю. Ем как попало. Ночую то у одного знакомого, то у другого. У меня ничего не осталось, понимаешь? Ни тебя, ни дома, ни самого себя. Я виноват, я это знаю. И понимаю, что заслужил всё. Но я без тебя не могу… будто воздуха нет.
Марина посмотрела на него спокойно.
— А я без тебя дышать научилась.
Дмитрий резко замер. Эти слова оказались сильнее крика и больнее удара.
— Дай мне возможность всё исправить, — хрипло попросил он. — Один шанс. Я стану другим, клянусь.
— Нет, Дмитрий. Другим ты не станешь. Ты просто станешь осторожнее. Будешь аккуратнее скрывать следы, убедительнее лгать, быстрее придумывать объяснения. А потом однажды я опять вернусь не вовремя и снова увижу то, чего видеть не должна.
— Нет! Я больше никогда…
— Твои «никогда» ничего не значат. Ты уже давал обещания. На нашей свадьбе. Помнишь? Про горе и радость. Только когда пришло горе, ты решил поискать радость в постели моей сестры.
Он побледнел.
— Это была ошибка. Затмение какое-то.
— Три встречи за два месяца — это не затмение. Это решение.
Дмитрий опустил глаза. По лицу пробежала болезненная судорога — не от раскаяния, скорее от стыда. Он понял: Ольга всё рассказала.
— Марина…
— Уходи. Документы на развод уже у юриста. Когда понадобится твоя подпись, тебе сообщат.
— Я не подпишу.
— Подпишешь. Просто потому, что выбора у тебя нет. Квартира оформлена на меня, бумаги в порядке, свидетели имеются. Можешь тянуть время, спорить, устраивать сцены. Итог не изменится. Только тебе самому будет дольше и неприятнее.
Он шагнул ближе. Марина осталась на месте.
— Я видел его, — процедил Дмитрий. — Того мужчину. С девочкой. Ты уже с ним, да?
— А тебя это каким образом касается?
— Самым прямым! Я всё ещё твой муж.
— Ты перестал им быть в тот момент, когда стал любовником моей сестры.
Дмитрий схватил её за плечо. Пальцы впились резко, почти грубо, в этом движении было отчаяние человека, который тонет и тянет за собой другого.
— Отпусти.
— Нет. Сначала ты меня выслушаешь!
Марина с силой упёрлась обеими ладонями ему в грудь и толкнула. Дмитрий отшатнулся, пролетел назад и ударился о стену. На лице застыло ошеломление — как у человека, которому впервые в жизни дали отпор.
— Больше ко мне не прикасайся. Никогда.
Он молчал, тяжело дыша, с приоткрытым ртом.
— Уходи, — сказала она ещё раз. — И не возвращайся.
Дмитрий ушёл. Его шаги на лестнице звучали глухо, сбивчиво, тяжело. Каждый удар подошвы словно ставил окончательную точку.
В тот же вечер пришёл Андрей. Варвара была с ним — прижимала к себе альбом и коробку карандашей. Марина открыла им дверь и вдруг почувствовала, как из плеч уходит напряжение.
— Привет. Заходите.
Варвара сразу устроилась у окна за столом и принялась рисовать, будто это место уже стало для неё привычным. Андрей задержался в прихожей.
— Ты как?
— Нормально, — Марина выдохнула. — Теперь правда нормально.
Она достала из шкафа два бокала и поставила их на стол. Не один, как раньше. Два. Андрей заметил это, но ничего не сказал. Только едва заметно кивнул.
Они сидели на кухне почти молча. Варвара водила карандашом по бумаге. Андрей перелистывал книгу. А Марина смотрела на них и неожиданно ясно понимала: вот оно. Не вспышка, не пожар, не буря, после которой остаётся пепел. А ровное тепло — тихое, надёжное, настоящее.
— Андрей.
Он поднял глаза.
— Да?
— Я не знаю, что будет дальше. Не знаю, насколько я готова к чему-то новому. Но рядом с тобой мне спокойно. И с Варварой тоже. И я… не хочу, чтобы это исчезло.
Он закрыл книгу и отложил её в сторону.
— Я не стану тебя торопить. Если тебе нужно, чтобы мы просто были рядом, мы будем. Столько, сколько понадобится.
Марина накрыла его ладонь своей. Варвара на секунду оторвалась от рисунка, посмотрела на их руки, а потом снова занялась листом. Там появлялись два дерева: корни сплетались под землёй, ветви расходились в стороны, но крона у них была одна — общая.
Через месяц Марина услышала новость. Не от Дмитрия и не от Ольги. Случайно — от знакомой, пока они стояли в очереди за кофе.
— Ты в курсе? Твой бывший с твоей сестрой теперь, похоже, вместе. Только она позавчера сказала ему, что беременна. А он, говорят, побелел как стена и сбежал. Прямо из кафе. Встал и ушёл, а она потом кричала на весь зал.
Марина держала в руке бумажный стаканчик. Несколько секунд она молчала, затем тихо произнесла:
— Надо же. Почти поэтическая справедливость.
— Это ты о чём?
— Он так хотел чужого тепла. Теперь пусть греется. Долго.
Вечером Марина стояла перед зеркалом. Она больше не писала ничего на стекле, не искала в отражении ответов и не пыталась собрать себя по кусочкам. Просто смотрела на женщину перед собой — и впервые за долгое время улыбалась легко. Без горечи. Без боли.
В комнате за её спиной Варвара рисовала новый рисунок: три фигуры — высокая, поменьше и совсем маленькая — стояли на зелёном холме. Над ними сияло солнце с двенадцатью лучами. Именно с двенадцатью: Варвара всегда всё пересчитывала.
Марина обернулась. В дверном проёме стоял Андрей. В руках он держал две чашки. Не одну. Две.
— Какао?
— С удовольствием.
Она взяла чашку. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, и никто не отдёрнул руку.
За окном медленно кружил первый снег. А в квартире было тепло — не чужое, не украденное, не случайное. Своё. Выстраданное. Честное.