И ждать долго не пришлось: Валентина Павловна умела копить обиды и возвращать их тогда, когда больнее всего.
— Юлия, зря ты это всё устроила, — Марина склонилась ко мне, когда официанты поставили на стол горячее. — У мамы юбилей. Раз в году можно было бы промолчать.
Промолчать. Потерпеть. Сделать вид. Этим я и занималась все четырнадцать лет с того самого дня, как впервые вошла в их дом.
Я машинально нащупала на манжете выбившуюся ниточку и стала теребить её пальцами. Уже понимала: сейчас сорвётся с языка то, что лучше было бы оставить при себе. Но вокруг пахло чесноком, мясной подливой, звенели приборы, кто-то уже поднимался с бокалом, чтобы сказать первый тост «за нашу любимую именинницу», — и внутри у меня словно что-то отщёлкнуло.
Тост произнесли. Все выпили, заговорили громче, задвигали тарелками. И тут Валентина Павловна, раскрасневшаяся и довольная собой, расправила ворот своего синего платья и на весь стол объявила:
— Посмотрите-ка, какую обновку я себе к празднику позволила. Почти как из дорогого магазина, правда?
— Это не магазин, — ответила я спокойно.
Сказала негромко, но попала ровно в паузу, поэтому услышали все.
— Это я его сшила. Три недели работала по ночам. Это был мой подарок вам.
Разговоры оборвались. Валентина Павловна на миг потеряла выражение лица, быстро оглядела гостей, но тут же взяла себя в руки.
— Ой, да ладно тебе, — отмахнулась она с усмешкой. — Платьице как платьице. Я такое на рынке за восемьсот гривен куплю. Юлечка, не надо себя выставлять. При людях подарки не подсчитывают. Неприлично это.
— Я ничего не подсчитываю, — сказала я. — Просто назвала вещи своими именами.
— Она правду сказала, — Валентина Павловна повернулась к Марине так, будто меня рядом вообще не существовало. — Слышала? Четырнадцать лет назад я её, оборванку, в дом пустила. Пришла с одним чемоданом, ни кола ни двора, а теперь за праздничным столом мне платьем попрекает.
Вот это попало точно в больное место.
Про чемодан. Про то, что меня будто бы подобрали из жалости. Эту карту она вытаскивала раз в несколько лет, как главный козырь. И обязательно при свидетелях — чтобы я не могла возразить, не превратившись в глазах остальных в скандальную невестку.
— Я не попрекаю, — мой голос стал глуше и твёрже. — Я четырнадцать лет живу в этой семье. И это платье — мой труд. Неужели хотя бы сегодня за столом меня можно не отправлять на кухню?
— Ну всё, понеслось, — Антон с раздражением положил вилку. — Юль, ну зачем ты начинаешь? Ещё и при всех.
И в эту секунду я почувствовала, как общий настрой за столом меняется не в мою пользу.
— При гостях вспоминать, кто что подарил, — тихо, но вполне слышно сказала какая-то дальняя родственница своей соседке. — Да ещё на юбилее. Некрасиво как-то.
Я будто со стороны увидела, как ловко это сработало. Я произнесла правду — а получилось так, словно выставила пожилой женщине счёт в её собственный праздник. Как будто весь вечер испортила я. Из-за какого-то платья.
Мои заказчицы молчали. Ирина сидела с нахмуренным лицом. Но большинство гостей уже смотрели именно так, как было нужно Валентине Павловне: с осуждением, с неловкостью, будто я не умею держать себя в руках.
Антон отвернулся.
Егор под столом нашёл мою ладонь и крепко сжал.
Валентина Павловна выпрямила спину, окинула зал почти победным взглядом и снова стукнула вилкой по тарелке. Раз. Другой.
— Ничего страшного, — протянула она сладким голосом. — С кем не бывает. Давайте кушать, пока всё не остыло.
Горячее доедали странно: на нашей стороне стола почти молчали, зато возле Валентины Павловны снова поднялся оживлённый гул. Я сидела рядом с Егором, водила ребром ладони по скатерти и думала только об одном: не заплакать. Только не здесь. Только не при ней.
А потом свекровь вдруг будто передумала злиться.
— Юлия, — позвала она уже мягко, почти ласково. — Ну хватит тебе сидеть с таким лицом. Иди к нам поближе. Вот место освободилось.
И правда, рядом с ней пустовал стул.
Я посмотрела на Антона. Он сразу закивал: иди, мол, помирись, не устраивай позора. Потом перевела взгляд на Ирину — та едва заметно качнула головой, будто предупреждала. Но мне так хотелось, чтобы всё наконец закончилось мирно. Чтобы Егор увидел: взрослые могут остановиться, могут договориться по-хорошему. Я устала быть человеком, из-за которого за столом наступает тяжёлая тишина.
И я поднялась.
Пересела к имениннице на тот самый свободный стул.
— Вот и умница, — Валентина Павловна похлопала меня по руке, как маленькую девочку. — Что нам делить? Мы же семья.
На какую-то минуту мне действительно стало легче. Я даже почти поверила ей. За эти годы я слишком вымоталась от роли той самой невестки, из-за которой родственники переглядываются, Антон мрачнеет, а разговоры обрываются на полуслове. И вот она сама позвала меня ближе. Сама освободила место рядом. Может, подумала я, до неё всё-таки что-то дошло. Может, с годами она стала мягче.