— Ты же у нас вся такая честная, работящая, правильная, — продолжила Ольга с холодной усмешкой. — Сама как-нибудь заработаешь на свою квартиру. А мне нужна точка опоры, чтобы начать всё заново. По-моему, это вполне справедливо.
Марина ничего не ответила. Она лишь проводила сестру до двери и молча повернула ключ в замке, когда та ушла. Но сказанные напоследок слова не выходили у неё из головы. Вечером, когда Татьяна наконец уснула после лекарств, Марина долго сидела на кухне, а потом всё-таки решилась вернуться к этому разговору.
Беседа вышла мучительной. Долгой, тяжёлой, с паузами, в которых слышалось только слабое дыхание больной женщины. Татьяна лежала, обложенная подушками, совсем бледная, исхудавшая, но смотрела на дочь внимательно и ясно. Выслушав Марину до конца, она попросила подать ей лист бумаги и ручку.
— Надо было сделать это намного раньше, — едва слышно произнесла она. — Я просто до последнего надеялась, что всё не зайдёт так далеко. Не хотела признавать очевидное. Но теперь я всё вижу. Очень хорошо вижу.
О том, какое именно решение приняла мать в тот вечер, Марина узнала не сразу. Однако она почувствовала: после этого разговора что-то изменилось окончательно, будто была проведена черта, за которую уже нельзя было вернуться.
Вскоре состояние Татьяны резко ухудшилось. Марина почти всё время проводила возле её кровати: давала лекарства, меняла воду, поправляла одеяло, ловила каждое движение, каждый вздох. Ольга приехала не сразу. Сначала у неё, как она объяснила, были неотложные планы, потом она долго подбирала билеты подешевле. Когда же сестра наконец появилась на пороге квартиры, в которой прошло их детство, опоздание уже нельзя было исправить. Татьяны не стало за несколько часов до её приезда.
Похороны прошли как в тяжёлом тумане. Слёзы, документы, звонки, соболезнования, чужие голоса в коридоре — всё слилось в один бесконечный день. Ольга плакала громко, театрально, то и дело оглядываясь на соседей и знакомых, будто ей важно было, чтобы её горе заметили. Марина же почти не говорила. Она держалась тихо, словно вся боль ушла глубоко внутрь и застыла там камнем.
Но едва закончились поминки, едва за последним гостем закрылась дверь, Ольга снова вернулась к тому, что занимало её куда сильнее траура.
— Теперь надо разобраться с квартирой, — сказала она уже совершенно сухим, деловым голосом, вытирая глаза, на которых давно не было слёз. — Завещания мама не оставила, значит, всё делится между нами поровну. Хотя, если по-честному, жильё должно достаться мне. Ты же у нас самостоятельная, выкрутишься. У тебя это всегда получалось.
Марина долго смотрела на сестру. В её взгляде были и усталость, и горькое разочарование, и странное облегчение: больше не нужно было делать вид, будто Ольга способна думать о ком-то, кроме себя.
— Мама не оставляла завещания, — спокойно произнесла Марина. — Она поступила иначе. Ещё при жизни оформила квартиру на меня. По договору дарения. Всё сделано официально, через нотариуса, задолго до её смерти.
Ольга сперва будто не поняла сказанного. Её лицо вытянулось, потом побледнело, а через мгновение перекосилось от ярости.
— Ты её вынудила! Обманула больную женщину! Я пойду в суд, слышишь? Я это так не оставлю!
— Иди, — так же ровно ответила Марина. — Только имей в виду: состояние мамы на тот момент подтверждено врачами. Она была в ясном уме и понимала, что подписывает. Кроме того, у нотариуса велась видеозапись разговора. Мама сама настояла на этой предосторожности, потому что прекрасно знала, чего от тебя можно ждать.
Уже на следующий день Ольга бросилась к нотариусу. Квартиру, как она поняла, вернуть будет непросто, но оставалось другое имущество. Она была уверена: у матери должны были сохраниться какие-то накопления. Татьяна ведь всю жизнь работала, экономила, откладывала. Пока Ольга подписывала бумаги о принятии наследства, она уже мысленно распределяла будущие деньги и представляла, как они помогут ей устроиться рядом с новым мужчиной и начать жизнь, о которой она так громко говорила.
Тем сильнее оказался удар, когда нотариус сообщил ей правду: никаких сбережений не было. После Татьяны, кроме квартиры, заранее подаренной Марине, остались лишь два непогашенных кредита. Эти займы мать брала в последние годы — на лекарства, обследования и лечение. Марина всё это время молчала, не желая втягивать сестру в заботы, от которых та всё равно отмахнулась бы. Но теперь, приняв наследство, Ольга вместе с ним приняла и долги, о существовании которых даже не подозревала.
Позже, обезумев от злости, она примчалась к Марине и с порога начала кричать.