Через четыре года после отъезда Ольги Татьяне стало совсем плохо. Болезнь оказалась серьёзной и требовала не разовой помощи, а ежедневного, почти круглосуточного ухода. Марина без лишних разговоров взяла всё на себя: договорилась на производстве о более удобном графике, научилась ставить уколы, просыпалась среди ночи, чтобы проверить, не поднялась ли у матери температура и не нужно ли ей воды или лекарств. Она не считала это подвигом и никому не жаловалась — просто не представляла, что может поступить иначе.
Однажды под вечер в квартире раздался звонок. Марина открыла дверь и замерла: на площадке стояла Ольга. С дорожным чемоданом, в дорогом пальто, уставшая, осунувшаяся, но всё ещё по-своему эффектная.
— Здравствуй. Я вернулась, — тихо сказала она.
Поначалу дом будто ожил. Были слёзы, объятия, бесконечные вопросы, воспоминания. Ольга много говорила о том, как нелегко работать моделью за границей, как изматывают съёмки, перелёты, чужой язык и постоянная конкуренция. Но в её рассказах Марина всё чаще замечала странные пустоты. Сестра говорила красиво, но туманно; стоило спросить что-то конкретное об агентстве или контрактах, как она тут же уводила разговор в сторону.
Правда открылась не сразу. Однажды Татьяна, уставшая от недомолвок, прямо спросила, почему за все эти годы ей так и не удалось найти в интернете ни одной съёмки, ни одной публикации, где была бы её дочь. Она ведь искала, надеялась, гордилась, ждала.
Ольга сперва раздражалась, потом оправдывалась, уверяла, что «не всё выкладывают в сеть», но выдержать этот разговор не смогла. В конце концов она расплакалась и призналась: модельная работа закончилась очень быстро, контракт не продлили, а возвращаться домой с ощущением провала ей было невыносимо. Потом появились состоятельные мужчины, готовые платить за её общество, внимание и видимость близости. Сначала она убеждала себя, что это временно, что так делают многие, что она просто «держится на плаву». Но смысл оставался прежним: она продавала себя.
После её слов в комнате повисла тяжёлая, глухая тишина. Татьяна смотрела на дочь так, словно пыталась заново узнать человека, которого родила и вырастила. Марина почувствовала, как внутри всё обрушивается. Перед ней сидела не успешная красавица, о которой она когда-то с гордостью упоминала на работе, а женщина, много лет прятавшаяся за выдуманной жизнью.
— Я больше так не хочу, — всхлипывала Ольга. — Дайте мне шанс. Я правда изменилась. Я начну сначала.
Татьяна простила её. Наверное, так умеют прощать только матери — даже когда сердце разбито, всё равно остаётся место для надежды. Ольга осталась дома.
Однако вскоре стало ясно: обещания о новой жизни звучали убедительнее, чем реальные поступки. Недели проходили одна за другой, а искать работу Ольга не торопилась. То говорила, что слишком измотана после возвращения в Украину, то уверяла, что ей нужно восстановиться «психологически». Жила она на пенсию матери и зарплату Марины, при этом без смущения просила деньги на косметику, кафе и встречи с подругами.
К уходу за Татьяной Ольга почти не прикасалась. Когда нужно было помочь с лекарствами или процедурами, у неё внезапно начинала болеть голова. Если мать звала из комнаты, Ольга могла сделать вид, что не услышала, или вовсе уйти из дома именно в тот момент, когда требовалась поддержка.
Со временем Марина заметила и другое. У сестры был мужчина — женатый, обеспеченный, с которым она познакомилась ещё за границей. Он звонил поздно вечером, Ольга уходила разговаривать в другую комнату, а возвращалась оттуда с тем самым сиянием в глазах, которое появлялось у неё только при разговорах о деньгах или мужском восхищении.
— Он ради меня разведётся, — однажды сказала она Марине на кухне, понизив голос. — Разберётся со своими делами, и я перееду к нему в другой город. Вот тогда всё наладится. Заживём нормально.
Марина только устало покачала головой. Спорить у неё уже не было сил.
И всё подошло к развязке в тот самый вечер, с которого началась эта история. Ольга собирала чемодан, готовясь уехать к любовнику, и вдруг заговорила о будущем наследстве — о квартире, где Татьяна прожила почти всю жизнь, где вырастила обеих дочерей и где теперь медленно угасала.
— Ты мать досмотришь, а квартиру я заберу себе! — бросила Ольга, натягивая перчатки перед зеркалом.