— За мою невестку! — Виктор Андреевич приподнял бокал и повернул голову в мою сторону. — За женщину, которая столько лет прекрасно устроилась за наш счёт!
За столами рассмеялись все пятьдесят пять гостей. Кто-то даже начал хлопать. Ведущий тут же подхватил в микрофон:
— Вот это тост, Виктор Андреевич! С огоньком!
Я сидела рядом с Максимом и не отрывала взгляда от белой скатерти. На ткани расползлось пятнышко соуса — узкое, неровное, будто поставленная не там запятая.
Четырнадцать лет я слышала эту мысль в разных вариантах. Иногда почти шёпотом, иногда громко, иногда будто бы в шутку. Но смысл никогда не менялся: ты тут никто, твоего голоса нет, ты всего лишь довесок к моему сыну.
А теперь это прозвучало при всех. На юбилее. Через микрофон.
Максим рядом снова провёл ладонью по шее. У него была такая привычка: стоило занервничать, он начинал тереть правой рукой место под затылком, словно пытался наклонить голову к плечу. Я ждала, что он вмешается. Хотя бы коротко. Хотя бы одно слово.
Он промолчал.
Я допила воду, аккуратно поставила стакан на стол и поднялась.
Потом пошла к ведущему — за микрофоном.
Но это уже была развязка. Начиналось всё совсем не так громко.
Мы с Максимом расписались в две тысячи двенадцатом. Мне тогда было двадцать девять, ему — тридцать один. Спустя год появился Кирилл. Я ушла в декрет, а Виктор Андреевич сделал сыну подарок — двухкомнатную квартиру на Металлургов.
Именно сыну. Не нам. Не семье. Максиму.
Он не забывал это подчёркивать при каждом удобном случае.
Дарственную оформил на Максима, ключи вручил при родственниках и довольно сказал:
— Береги, сын. Не каждый отец способен на такой подарок.
Я тогда улыбалась и искренне радовалась. Квартира была обычная: панельный дом, две комнаты, пятый этаж. В ванной — въевшаяся желтизна, на стенах — цветочные обои ещё из девяностых, батареи зимой гудели так, что Кирилл просыпался посреди ночи, чаще всего около трёх.
Но всё равно это было жильё. Своя квартира. Точнее, Максимова. Хотя я тогда рассуждала проще: мы ведь семья.
Первые три года я не работала. Кирилл был совсем маленький, потом я забеременела Полиной. В те годы Виктор Андреевич выражался мягче. Не говорил прямо «живёт за наш счёт», а бросал что-нибудь вроде: «Ну сидит дома, чего с неё спрашивать». При свекрови, Елене Сергеевне, он всё же себя сдерживал — она могла резко его одёрнуть. Но в две тысячи восемнадцатом Елена Сергеевна переехала к сестре во Львов, и Виктор словно освободился от тормозов.
В две тысячи пятнадцатом, когда Кириллу исполнилось два, я устроилась лаборанткой на молочный комбинат. Рабочий день — с восьми утра до пяти вечера. Кирилл ходил в садик, Полины тогда ещё не было. Платили мне одиннадцать тысяч гривен. Не бог весть какие деньги. Но это были мои деньги.
Виктор Андреевич узнал об этом примерно через неделю. Максим сам рассказал за ужином у отца.
— Лаборанткой? — переспросил свёкор и медленно провернул на мизинце тяжёлую золотую печатку с монограммой. — Ну и что изменилось? Дома сидела — теперь там сидит.
Я ничего не ответила. Максим привычно потёр шею.
С того ужина у Виктора Андреевича появилась новая любимая тема.
Впервые он сказал это прямо при мне на обычной семейной встрече — примерно через полгода после моего выхода на работу. Был март две тысячи шестнадцатого. Мы приехали к нему домой. Он жил один в просторной трёхкомнатной квартире на улице Грушевского: хрусталь за стеклянными дверцами шкафа, ковры на стенах, много свободного места и какая-то тяжёлая тишина в комнатах.
Максим в спальне чинил ему карниз, а я на кухне накрывала на стол.
Свёкор остановился в дверном проёме и некоторое время молча наблюдал, как я режу салат.
— Знаешь, Ирина, — наконец произнёс он, — ты сейчас режешь мой салат моим ножом на моей доске. А у себя дома режешь на доске, купленной мной, в квартире, которую тоже дал я.
Я опустила нож на стол.
— Виктор Андреевич, доску покупала я. В строительном гипермаркете. За сто шестьдесят гривен.
Он усмехнулся.
— Доску, значит. А квартиру?
— Квартиру вы подарили Максиму. Спасибо вам за это.
— Вот, — он развёл руками, будто только этого и ждал. — Уже хорошо. Хоть «спасибо» услышал.
В кухню вошёл Максим с отвёрткой.
— Пап, прекращай.
— А что я такого сказал? — Виктор Андреевич поднял ладони, изображая невиновность. — Всего лишь правду.
После этого он ушёл в комнату к телевизору. Его перстень негромко стукнул о дверной косяк — он почти всегда задевал им дерево, когда проходил мимо.
Я дорезала салат, поставила тарелку на стол и молча высидела весь ужин.
В машине Максим сказал:
— Не накручивай себя. Отец такой человек. Он же не со зла.
Я кивнула. На заднем сиденье спал Кирилл, и устраивать ссору при ребёнке мне не хотелось. Да и внутри тогда ещё звучал тот самый довод: квартиру ведь действительно дал. Может, он и правда имеет право иногда так шутить?
В то время я ещё пыталась себя в этом убедить.
Полина родилась в две тысячи восемнадцатом. Я снова ушла в декрет. Вернулась на работу через полтора года, уже в две тысячи девятнадцатом. К тому моменту на комбинате многое изменилось: производство расширили, меня перевели в отдел контроля качества. Зарплата стала выше — сначала около семнадцати тысяч гривен, потом девятнадцать. К две тысячи двадцать шестому я получала уже двадцать две тысячи.
В две тысячи девятнадцатом я решилась на ремонт. За семь лет квартира вымоталась окончательно. Трубы начали подтекать, в детской обои отходили пластами, а плитка в ванной треснула ровно посередине после того, как Кирилл неудачно запустил мяч.
Максим предложил:
— Попроси отца. Может, своих рабочих отправит. У него же фирма.
Я сразу представила, как Виктор Андреевич потом следующие десять лет будет напоминать, что не только квартиру дал, но ещё и ремонт нам сделал.
Поэтому ответила:
— Нет. Справимся сами.
Бригаду я нашла по объявлению. Три недели почти каждый вечер после работы заезжала в квартиру и проверяла, что успели сделать. Материалы заказывала в интернете: сравнивала цены, ловила акции, ждала скидок, пересчитывала каждую позицию.
В итоге ремонт обошёлся в триста двенадцать тысяч гривен. Всё ушло с моей карты. Переводы, чеки, накладные, квитанции — я сохранила абсолютно всё. Не потому, что заранее готовилась кому-то что-то доказывать. Просто привыкла: на моей работе без бумаг ни один процесс не считается завершённым.
Когда ремонт наконец закончился, Виктор Андреевич пришёл осмотреть обновлённую квартиру.