Старая, давно изношенная «брежневка» с проржавевшими коммуникациями, поскрипывающим паркетом и застарелым запахом нафталина требовала не просто ремонта, а настоящего финансового подвига. Почти четыре года я жила так, будто у меня был режим выживания: никаких отпусков, никаких лишних покупок, никакой новой одежды без крайней необходимости.
Все деньги уходили на одно — привести квартиру в человеческий вид. И когда наконец стены засветлели свежими обоями, в комнатах появилась новая мебель, а вместо затхлости запахло чистотой, я впервые за долгое время смогла спокойно выдохнуть. Это было мое место. Мой дом, моя защита, мое пространство, где каждая ручка, каждая штора и каждая полка были выбраны мной.
Андрей появился рядом со мной уже тогда, когда ремонт был почти завершен. Через год мы расписались, и он, как само собой разумеющееся, перебрался ко мне.
Собственной квартиры у него не имелось. Была только регистрация в тесной двухкомнатной квартире, где жили его мать, Валерия Павловна, и старшая сестра Ирина с сыном Матвеем.
К самому мужу у меня долго не было серьезных претензий. Он работал, зарплату приносил, по хозяйству помогал, не лежал сутками на диване. Зато отношения с его матерью с самого начала пошли как-то криво.
Валерия Павловна была женщиной шумной, напористой и абсолютно убежденной, что в нормальной семье все должно быть «общее». Правда, под этим красивым словом она почему-то всегда понимала именно мои деньги, мою квартиру и мои возможности, которые, по ее мнению, обязаны были служить благополучию ее родни.
Она не раз осторожно, а потом уже и совсем прямо заводила разговоры о том, что нам с Андреем слишком роскошно жить вдвоем в трех комнатах. Во время воскресных обедов свекровь тяжело вздыхала, смотрела на меня так, будто я лично отобрала у кого-то крышу над головой, и начинала причитать, зачем молодой паре столько жилплощади.
Потом предложения стали еще откровеннее. Валерия Павловна без тени смущения советовала продать мою квартиру, купить вместо нее двухкомнатную, а оставшиеся деньги передать Ирине. Ей, мол, с ребенком невыносимо тесно у матери, да и вообще жизнь у нее тяжелая.
На подобные разговоры я отвечала спокойно, но жестко. Объясняла, что квартира досталась мне от бабушки, что для меня это не просто стены, а память, и продавать ее я не собираюсь ни при каких обстоятельствах.
Андрей в такие минуты обычно молча ковырялся в тарелке, усиленно пережевывал котлету или делал вид, что его невероятно заинтересовал телевизор. Лишь бы не вступать в спор с матерью. Тогда я считала это обычной мягкостью характера и нежеланием ругаться. Как же сильно я тогда заблуждалась.
Все рухнуло в один промозглый вторничный вечер.
Дело было вот в чем: в четверг ко мне должна была приехать мама. Она живет почти за тысячу километров, в небольшом городке на Закарпатье, и выбирается ко мне раз в несколько лет, чтобы пройти полное медицинское обследование.
Третья комната у нас формально считалась гостевой, но на деле во время маминых приездов превращалась в ее спальню. Я обустраивала ее с особой теплотой: купила хороший ортопедический диван, повесила плотные шторы блэкаут, освободила половину вместительного шкафа-купе.
В тот вечер я как раз выстирала занавески, застелила чистое постельное белье с легким ароматом лаванды и аккуратно разложила на полке мамины домашние вещи, которые она оставляла у меня после прошлого визита. Рядом сложила новые мягкие полотенца и ее любимый махровый халат.
Настроение у меня было почти праздничное. На кухне в духовке румянился яблочный пирог, а Андрей обещал вернуться домой пораньше.
Звонок раздался ровно в семь вечера. Я вытерла руки кухонным полотенцем и пошла открывать, совершенно уверенная, что муж снова забыл ключи. Но за дверью стоял не только Андрей.
В прихожую, тяжело дыша и стряхивая с плаща дождевые капли, буквально ввалилась Валерия Павловна. За ней, всхлипывая и шмыгая носом, протиснулась Ирина. А между ними вертелся восьмилетний Матвей, оставляя резиновыми сапогами грязные следы на моем светлом ламинате.
Но хуже всего были не мокрые плащи и не грязь на полу. В руках у Андрея, его сестры и матери я увидела огромные клетчатые сумки, дорожные баулы и пакеты, набитые вещами до отказа.
— Ох, Оксана, мы насквозь промокли! — громко объявила свекровь и, даже не спросив разрешения, плечом отодвинула меня от двери, проходя в квартиру. — Андрей, чего застыл столбом? Тащи сумки, ставь пока здесь, в коридоре! Ирина, разуй ребенка, ты что, не видишь, он уже весь пол испачкал!
Я стояла у стены и от потрясения не могла произнести ни звука. Мой взгляд метнулся к мужу. Андрей старательно избегал смотреть мне в глаза и суетливо пристраивал сумки вдоль стены, будто раскладывал детали какого-то нелепого тетриса.
Когда мне наконец удалось дрожащим голосом спросить, что вообще происходит и чьи это вещи, он виновато опустил плечи. Но ответить так и не успел.
Из гостиной, куда Валерия Павловна уже прошла с видом полноправной хозяйки, донесся ее раскатистый голос:
— А что тут непонятного? Беда у нас, Оксаночка! Ирочку этот негодяй, бывший муж, окончательно из квартиры выжил.
Свекровь тут же принялась объяснять, что он подал на раздел имущества и поменял замки, пока Ирина была на работе. Идти ей с Матвеем якобы совершенно некуда. В двухкомнатной квартире Валерии Павловны и так не повернуться, поэтому они какое-то время поживут у нас. Места, мол, достаточно — целых три комнаты, одна ведь все равно простаивает.
У меня внутри все словно заледенело. Какое еще «поживут»? Послезавтра приезжает моя мама.
Я шагнула в гостиную, чувствуя, как злость поднимается волной. Постаралась объяснить, что квартира принадлежит мне, и я никому не давала согласия на переезд. Тем более комната уже подготовлена для мамы, которой после дороги и обследований нужен тишина и покой.
Валерия Павловна резко обернулась ко мне. Ее лицо перекосило от такого искреннего возмущения, будто это я совершила что-то чудовищное. С издевкой в голосе она протянула, что у них семья разваливается, ребенок фактически остался на улице, а я, видите ли, думаю о гостях.
Я ответила ей резко, уже не пытаясь прятать раздражение.