– Мы у тебя ни разу ничего не просили, – Александр произнёс спокойно, но Оксана заметила, как на его шее нервно дрогнула жилка. – Ни разу, мам. За три года – ни гривны.
Александра поднялась со стула.
– Хорошо. Я сказала всё, что хотела. Дальше решайте сами.
Она вышла. Яйца к тому времени разварились и покрылись трещинами. Александр молча отправил их в ведро и бросил:
– Не забивай себе голову.
Оксана и не забивала. Она просто откладывала всё внутри. Тихо, без сцен, аккуратно – так собирают обиды, которые ещё рано выпускать наружу.
Схватки начались на неделю раньше предполагаемой даты. Рано утром Александр повёз Оксану в роддом. Дорога была скользкой, он крепко сжимал руль и почти не говорил. Оксана смотрела на его профиль – острый подбородок, лёгкая щетина, прищуренные от фар глаза – и думала: совсем скоро этот мужчина станет отцом. И он справится. Он всегда справлялся.
В начале февраля родился сын. Всё прошло благополучно.
К вечеру Александр приехал с пакетом: апельсины, зарядное устройство и крошечный комбинезон с жирафами. Он стоял у кровати и смотрел на малыша, и на его лице отражалось нечто такое, чего Оксана прежде не видела. Это было не просто счастье и не тревога – что-то глубже. Словно он заглянул в колодец и увидел там себя, только совсем юного.
– Как назовём? – тихо спросил он.
– Давай – Мирослав.
– Мирослав, – повторил Александр, примеряя имя. – Мирослав Василенко. Звучит. Мне нравится.
В девять его попросили уйти – часы посещений закончились. Он обнял Оксану, ещё раз взглянул на Мирослава, пообещал приехать утром и ушёл. Оксана уснула почти сразу.
А утром появилась Александра.
Оксана как раз кормила Мирослава – неуверенно, подкладывая под локоть подушку, как показывала медсестра. Дверь тихо распахнулась, и на пороге возникла свекровь. В помятом свитере, с перекошенным выражением лица – Оксана не сразу поняла, что это. Не радость. Не умиление. И даже не безразличие.
Это была ярость.
Сдержанная, глухая, будто пар под крышкой.
Александра прикрыла за собой дверь. Ни приветствия, ни взгляда на ребёнка. Она замерла посреди палаты и уставилась на Оксану так, словно та совершила нечто ужасное.
– Мы же договаривались, – произнесла Александра.
Голос звучал ровно. Чересчур ровно – как гладкий асфальт перед обрывом.
Оксана моргнула.
– О чём вы?
– Мы. Договаривались. Ты должна была отказаться. Зачем ты его оставила?
Мирослав причмокнул, перестал сосать и сонно зевнул. Крошечный ротик, розовые дёсны. Оксана инстинктивно прижала сына крепче.
– Александра, я не понимаю. Какие договорённости? Какой отказ?
– Не строй из себя невинную! – Александра шагнула ближе. – Александр мне говорил. Сказал, что вы не готовы. Что это ошибка. Что вы собираетесь отказаться от ребёнка. И мне не придётся становиться БАБКОЙ.
Последнее слово прозвучало как приговор. Будто «бабка» – это клеймо, которое невозможно стереть.
По телу Оксаны прокатилась горячая волна. Не страх. Не обида. Что‑то древнее, животное – то, что просыпается, когда к твоему детёнышу подходят слишком близко.
– Александр ничего подобного не говорил, – медленно и отчётливо ответила она. – Мы ждали этого малыша. Хотели его. Покупали кроватку. Выбирали имя. О чём вы вообще?
– Он звонил мне! В октябре! Сказал: «мам, мы, наверное, не потянем, думаем об отказе». Я ответила – и правильно, вы ещё зелёные, куда вам ребёнок! А теперь ты утверждаешь, что вы его хотели?
В висках у Оксаны застучало. Октябрь. Пятый месяц. Тогда у Александра действительно был тяжёлый период – двое клиентов задержали оплату, висел ипотечный взнос, а из стиральной машины потёк какой‑то ржавый кисель. Он нервничал. Мог ли он в сердцах сказать лишнее? Ляпнуть что‑то?
Нет. Нет.
Каждый вечер он разговаривал с её животом. Читал вслух всё подряд – новости, статьи о рыбалке, даже прогноз погоды. Гладил, прислонялся ухом, считал толчки.
Такой человек не мог сказать «откажемся».
– Александра, – тихо произнесла Оксана, потому что Мирослав задремал. – Я не знаю, что вы услышали и как. Но это неправда. Пожалуйста, уйдите.
– Не смей меня выгонять! Я мать! Я имею право!
– Право на что? Врываться к женщине, которая вчера родила, и требовать отказаться от собственного сына? Вы серьёзно?
Александра уже открыла рот для ответа, но в этот момент дверь снова распахнулась.
На пороге стоял Александр.
В руке – пакет. На лице – выражение человека, который слышал достаточно.
Тишина длилась секунду, может, две. Оксана запомнила её навсегда: как он переводил взгляд с матери на неё, с неё – на Мирослава, потом снова на мать.
– Мам, – произнёс он. – Что ты здесь делаешь?
– Александр! – Александра повернулась к нему. – Объясни ей! Ты же сам говорил – вы не готовы, не потянете, ребёнок – ошибка! Ты звонил мне!
Александр опустил пакет на пол осторожно, будто боялся нарушить хрупкую тишину.
– Мам. Я такого не говорил. Никогда.
– Говорил! В октябре! Ты позвонил и сказал…
– Я позвонил и сказал, что у нас тяжёлый месяц. Что клиенты задержали оплату. Что я переживаю. Я просил поддержки. А ты ответила: «вот видишь, я предупреждала». И положила трубку.
Она застыла.
– Ты сейчас всё переворачиваешь.
– Нет, мам. Это ты переворачиваешь. Ты услышала только то, что хотела. Если мне трудно – значит, я жалею? Ты подогнала мои слова под свою версию. Потому что с самого начала не хотела этого ребёнка.
Лицо Александры дрогнуло. Маска праведного возмущения поплыла.
– Я просто хотела…
– Чего ты хотела? – перебил он. – Чтобы у меня не было семьи? Чтобы в сорок лет я жил один и звонил тебе каждый вечер? Чтобы навсегда остался твоим мальчиком?
Свекровь молчала. В палате слышалось лишь ровное сопение Мирослава – спокойное, равнодушное к взрослым драмам.
– Александр… – начала она уже другим голосом, без прежней твёрдости. – Мне шестьдесят два. Я не хочу быть старой бабкой. Я не готова. Я…
– А Оксана была готова? Она вчера родила. Еле стоит на ногах. И первое, что видит утром, – тебя. С требованием отказаться от ребёнка. Ты правда считаешь это нормальным, мам?