Александра посмотрела на Оксану. Впервые — по-настоящему. Не поверх неё и не сквозь, а прямо в лицо. И в этом взгляде Оксана различила нечто неожиданное. Там не было ни злости, ни смущения.
Там был страх.
Открытый, почти детский ужас перед старостью. Боязнь оказаться лишней. Паника от мысли, что годы уходят, а ты отчаянно цепляешься за единственное, что осталось, — за сына, который давно стал взрослым и больше не принадлежит тебе.
Но одно дело — пожалеть. И совсем другое — то, что сделала свекровь.
— Уходи, — произнёс Александр. — Пожалуйста. Сейчас — уходи.
— Но…
— Мам. Я не хочу сказать лишнего, о чём потом пожалею. Поэтому — уходи. Мы поговорим позже. Не сегодня. И не завтра. Когда я буду готов.
Она сняла со стула сумку. Задержалась на секунду. Скользнула взглядом по свёртку в руках Оксаны — быстро, почти украдкой, словно не имела права смотреть.
— Мам. Уходи, — повторил Александр.
И она вышла.
Дверь закрылась тихо, без стука. В палате повисла тишина.
Александр опустился на край кровати, взял Оксану за руку. Его ладонь была холодной — видимо, шёл от парковки без перчаток.
— Ты всё слышал? — спросила она.
— Да. Стоял за дверью. Услышал её голос и зашёл.
— Саш, она правда думала, что мы откажемся?
— Она привыкла верить в то, что ей удобно. Всегда так было. В детстве я говорил: «Мне не нравится музыкальная школа», а она слышала: «Мне нравится, просто я ленюсь». Я говорил: «Хочу жить отдельно», а в её голове это превращалось в «Мне нужно время, но я всё равно останусь с тобой». У неё будто встроенный фильтр: всё неприятное просто не проходит.
Оксана помолчала, затем тихо спросила:
— А тот звонок в октябре?
Александр кивнул.
— Был. Я правда звонил. Было тяжело: денег не хватало, стиральная машина сломалась, на работе завал. Я сказал: «Мам, сложно». Хотел услышать — «ничего, вы справитесь». А она ответила: «Я же говорила, не стоило заводить ребёнка». И всё. На этом разговор закончился.
— И ты ни разу не говорил, что мы откажемся?
— Оксан… ты же меня знаешь. Я каждый вечер читал ему прогноз погоды. Какой «откажемся»?
Она не смогла улыбнуться, хотя хотела. Но внутри стало чуть легче — словно многонедельный груз немного ослаб.
Через четыре дня их выписали.
Дома было прибрано — Александр всё привёл в порядок. На кухонном столе стояла ваза с жёлтыми тюльпанами — плотными, тяжёлыми, с крупными бутонами. На холодильнике висел распечатанный список «что делать, если ребёнок плачет», скачанный из интернета, с пометками, сделанными его почерком.
Оксана уложила Мирослава в кроватку. Он спал. Она стояла над ним и думала: вот он. Настоящий. Не план, не абстрактная идея и не две полоски на тесте. Живой, тёплый, совсем крошечный человек.
Александр подошёл сзади, мягко положил руки ей на плечи.
— Мама написала, — тихо сказал он. — Вчера вечером.
— Что именно?
— «Прости, если обидела. Я переборщила».
Оксана замолчала. Прошло всего три дня — и уже это «если обидела». Ни понимания, ни признания вины. Формальная фраза, чтобы быстрее замять случившееся.
— «Если обидела»… — повторила она. — Саш, это не «если». Она пришла в роддом и требовала, чтобы я отказалась от сына.
— Я знаю. И ответил ей.
— Что?
— Что мы пока не готовы к общению. И что ей стоит подумать не над словами извинения, а над тем, за что она их приносит.
— И?
— Прочитала. Больше ничего.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Затем месяц.
Александра не звонила. Не писала. Не приезжала.
Мирослав ел, спал, плакал и снова ел. Оксана и Александр существовали в режиме, от которого сводило скулы: тесная квартира, хронический недосып, постоянный шум. Но в этом было и что-то светлое. Они держались вместе. Ночами Александр вставал к Мирославу, носил его по комнате, тихо укачивая. Оксана лежала и слушала, и каждый раз думала: вот за это я его и полюбила.
Ганна звонила ежедневно из Кременчуга. Спрашивала, как Мирослав, сколько поел, как спал. Обещала приехать сразу после окончания командировки — она работала старшим агрономом в крупном хозяйстве, а февраль и март были временем закупки семян и составления посевных планов.
— Мам, всё в порядке, — уверяла Оксана.
— А свекровь? Помогает?
— В общем… нет.
— Понятно, — после паузы ответила Ганна. — Ладно, скоро приеду. Потерпи.
Оксана не стала рассказывать о сцене в палате. Не из стыда — из осторожности. Она знала: мать сядет на ближайший поезд и устроит Александре такой разговор, после которого примирение станет невозможным. Ганна была человеком прямым: либо чёрное, либо белое. Серые оттенки она не признавала.
На третьей неделе позвонила Юлия — та самая тётка Александра, у которой проходили юбилеи. Она объявлялась редко, но всегда по делу.
— Александр, я знаю, что случилось, — сказала Юлия. — Александра рассказала. Разумеется, свою версию.
— И какую же?
— Что она приехала поздравить, а вы с Оксаной её выставили. Что ты предпочёл жену, а мать — за дверь.
Александр ненадолго замолчал.
— Тёть Юль. Она пришла в роддом и сказала Оксане: «Зачем ты его оставила? Надо было отказаться». Дословно.
На другом конце линии повисла тишина.
— Она так и сказала? — переспросила Юлия. — Именно так?
— Именно. Оксана лежала с ребёнком на руках. А мама стояла над ней и говорила о каких-то договорённостях отказаться. Договорённостях, которых никогда не существовало. Она их придумала.
Юлия тяжело вздохнула — так вздыхают люди, которые давно что-то понимают, но надеялись, что обойдётся.
— Саш, твоя мама… человек непростой. Я это говорю как её сестра. Она всю жизнь боится, что её бросят. Твой отец ушёл, когда тебе было пять, помнишь? И с тех пор у неё одна установка — удержать всех рядом любой ценой. Ребёнок для неё — это не внук. Это соперник. Тот, кто может забрать тебя.
— Это её трудность, тёть Юль. Не моя. И уж точно не Оксаны.
— Я понимаю. Я не прошу вас немедленно прощать. Только не ставьте окончательную точку. Она натворила глупостей, но она не чудовище. Просто до безумия боится старости и одиночества. И из этого страха совершает ошибки.
Оксана слышала весь разговор — Александр включил громкую связь, потому что держал на руках Мирослава. Она сидела на кухне и слушала.
Соперник. Её трёхнедельный сын — соперник. Маленький человек, который ещё не умеет держать голову, уже кому-то мешает. Даже не самим фактом своего существования — а тем, что он рядом с Александром.
И в этот момент Оксана впервые задумалась: а что, если всё происходящее — вовсе не про Мирослава?