— Ну что ж, выпьем за нашу временную! — Марина Викторовна приподняла рюмку и медленно оглядела собравшихся за столом.
Тридцать гостей. Тридцать взглядов. И я среди них — с той самой улыбкой, которую уже пять лет приходилось удерживать на лице, будто маску.
Я сидела неподвижно, с выпрямленной спиной. Под столом пальцы мяли салфетку. Рядом находился Андрей — мой муж, отец моей дочери, мужчина, который за все эти годы ни разу не решился сказать своей матери простое слово: «Достаточно».
Но к этому мы ещё вернёмся. Сначала надо рассказать, с чего всё началось.
Впервые это слово прозвучало всего через неделю после нашей свадьбы. В воскресенье мы поехали к Марине Викторовне на обед — в её двухкомнатную квартиру в Полтаве. Я привезла яблочный пирог. Провозилась с тестом почти два часа: вымешивала его руками, яблоки нарезала тонкими ломтиками, именно так, как когда-то показывала мама. Потом завернула форму в полотенце, чтобы выпечка не остыла в дороге.
Марина открыла нам дверь. Сначала скользнула взглядом по мне, потом — по свёртку в моих руках. На ушах у неё покачивались массивные клипсы с бирюзой. Их она надевала всякий раз, когда ожидала гостей. Подбородок приподнят, спина идеально ровная, будто внутри у неё металлический стержень.
— Заходи, временная.
Я даже не сразу поняла, что услышала именно это. Андрей уже прошёл в прихожую и наклонился развязывать шнурки.
— Простите, что вы сказали? — переспросила я.
— То, что сказала, — Марина забрала у меня пирог и направилась на кухню. — Андрей у нас мужчина заметный. Ты не первая и, думаю, не последняя.
Мне тогда было двадцать восемь. Я работала инженером-сметчиком в строительной фирме: на бумаге просчитывала чужие миллионные бюджеты, а сама получала около двадцати четырёх тысяч гривен. Жила в съёмной однокомнатной квартире на окраине. Родители остались во Львове, почти за девятьсот километров. Подруги — в основном коллеги. А муж стоял вот здесь, рядом, в прихожей, и спокойно возился со шнурками.
Я посмотрела на него. Ждала, что он обернётся. Что хотя бы нахмурится. Что произнесёт хоть что-нибудь.
— Мам, мы пирог привезли, — только и сказал Андрей.
На этом его защита закончилась.
Тогда я решила промолчать. Свекровь новая, отношения только складываются, надо потерпеть, притереться. Так ведь многие делают. Мама каждый вечер повторяла мне по телефону: «Не принимай близко к сердцу, Оксана. Потерпи, она привыкнет. Свекрови поначалу часто бывают резкими».
Но Марина не привыкла.
За первый год она назвала меня «временной» одиннадцать раз. Я не записывала специально, просто каждый такой случай будто царапал изнутри, и память сама всё отмечала. На майских праздниках — при двоюродных родственниках Андрея. При соседке Марины, которая заглянула одолжить соли. При Андреевой тётке из Сум, приехавшей в ноябре. «Временная» — словно ценник на товаре, который ещё не решили брать насовсем.
Я пыталась поговорить с Андреем. За тот год — трижды. В первый раз он отмахнулся: «Не обращай внимания, она со всеми такая». Во второй сказал: «Мама уже немолодая, ну что ты начинаешь». В третий раздражённо бросил: «Хватит, Оксана, ты ведёшь себя как ребёнок».
После этого я больше не поднимала тему. Не потому, что смирилась. Просто поняла: с его стороны поддержки ждать бесполезно.
А потом появилась Полина.
Я была почти уверена, что внучка всё изменит. Марина станет приезжать, помогать, нянчиться, и через ребёнка мы наконец найдём общий язык. Так ведь бывает. В фильмах такое показывают. Да и подруга Дарья рассказывала, что именно после рождения ребёнка её свекровь стала мягче.
Марина приехала в роддом на второй день. Посмотрела через стекло на Полину — три с половиной килограмма, тёмные волосики — и сказала медсестре. Я стояла за дверью и услышала каждое слово:
— Славная девочка. Жаль только, мать у неё ненадолго.
Медсестра не сразу поняла и переспросила. Марина небрежно махнула рукой:
— Да шучу я.
А я не шутила. Я стояла за той дверью рядом со стойкой капельницы и вцепилась в неё обеими руками, потому что ноги вдруг стали ватными.
Всего два дня после родов. Шов тянет и болит. Молоко только начало приходить. А в уши уже врезалось это: «мать ненадолго».
Я снова промолчала. Потому что Полине было всего двое суток, и мне действительно требовалась помощь. Пелёнки, еда, уборка, бесконечные бытовые мелочи. Андрей возвращался с работы поздно. Марина приезжала и помогала: варила суп, гладила детские вещи, укачивала коляску. И при этом — между делом, будто невзначай, при любом удобном случае — снова напоминала: «временная».
Это похоже на больной зуб. Не настолько ужасно, чтобы немедленно бежать к врачу, но достаточно, чтобы ныть каждый день и не давать забыть о себе ни на минуту.
Я не привыкла к этой боли. Я просто терпела. А это совсем не одно и то же.
На четвёртом году Марина перестала ограничиваться словами и перешла к действиям. Тогда я ещё не понимала, что всё происходит не случайно. Мне казалось, она просто болтает, как обычно. А у неё, оказывается, уже был свой план.
Каждый её визит — строго дважды в месяц, почти по расписанию — неизменно заканчивался разговорами о «дочке Светланы». Светлана была её школьной подругой из Полтавы. А дочь Светланы звали Кристина. Ей было тридцать, она не была замужем и, по словам Марины, умела абсолютно всё: и готовить, и шить, и хозяйство вести без посторонней помощи.
— Андрюша, тебе бы с ней познакомиться, — произносила Марина будто невзначай. — Кристина, между прочим, о тебе спрашивала.