Сказано это было таким тоном, будто речь шла о прогнозе погоды или цене на яблоки. Марина стояла у нас на кухне и нарезала салат — в квартире, которую мы снимали за восемнадцать тысяч гривен в месяц.
Полине тогда исполнилось три. Она сидела в своём детском стульчике и сосредоточенно ковыряла ложкой кашу: часть уже размазалась по подбородку, часть благополучно оказалась на полу. Я стояла у плиты, переворачивала котлеты, а раскалённое масло мелкими каплями стреляло по рукам.
— Марина Викторовна, Андрей уже сделал свой выбор, — произнесла я ровно. Так же спокойно, как говорила это каждый раз.
— Сделал, — она поправила серёжку и посмотрела на меня с лёгким прищуром, будто рассматривала вещь на прилавке. — Только выбор иногда можно и пересмотреть.
Полина выронила ложку. Та звонко ударилась о пол. Я наклонилась, подняла её, а когда снова выпрямилась, увидела улыбку Марины. Она улыбалась не мне. Скорее самой себе. Так улыбается человек, который уверен, что знает больше остальных.
Я выключила конфорку, отставила сковороду на стол и, не сказав больше ни слова, вышла из кухни.
Андрей был в комнате. Сидел на диване, уткнувшись в телефон. Воскресная картина: экран, растянутые носки и полное отсутствие желания что-либо замечать.
— Твоя мама опять за своё.
— Оксан, ну что снова?
— Снова расхваливает Кристину. При Полине. При мне. В нашей квартире, за которую мы каждый месяц отдаём восемнадцать тысяч гривен.
Андрей провёл ладонью по затылку. За пять лет я выучила этот жест наизусть: если он не хотел разговаривать, то начинал тереть затылок и смотреть куда угодно, только не на меня.
— Она просто рассказывает. Ты сама себя накручиваешь.
Просто рассказывает. Дважды в месяц. Четвёртый год подряд. Просто.
— Я ничего не накручиваю. Твоя мать при нашей дочери намекает, что тебе нужна другая женщина.
— Какая другая женщина? Оксана, ты вообще слышишь, что говоришь?
Я услышала. И замолчала. Потому что в одном он был прав: со стороны я уже начинала звучать как человек, которому никто не верит. А это страшнее всего — говорить правду и видеть, что тебя принимают за истеричку.
Я ушла в ванную и открыла кран. Не для того, чтобы умыться. Просто шум воды заглушал ком, который застрял у меня в горле.
Вечером Марина уехала. Андрей молча поужинал, всё это время листая телефон. Потом доел, поднялся, положил аппарат на стол экраном вниз и пошёл в душ.
Телефон коротко звякнул. Экран на мгновение вспыхнул. Уведомление. Имя: «Мама».
Первая строка сообщения успела появиться целиком не вся: «Андрюша, я вчера Кристину видела, она так похорошела, помнишь, я тебе говори…»
Дальше текст оборвался. Экран снова погас.
Я стояла над столом с тарелкой в руках. Тарелка была горячей — только что из-под крана, после мытья. Но я даже не почувствовала тепла.
Я никогда не брала его телефон. Ни разу за все пять лет. Не потому, что верила безоговорочно. Скорее потому, что боялась однажды увидеть подтверждение тому, о чём и так давно догадывалась.
Через три дня всё случилось само. Полина играла на диване и случайно столкнула Андреев телефон. Он шлёпнулся экраном вниз на ламинат. Стекло мгновенно покрылось трещинами, будто паутиной. Андрей недовольно пробурчал что-то себе под нос, переставил сим-карту в старый аппарат и сказал:
— Этот можешь выбросить. Или отнести куда-нибудь на запчасти.
И ушёл на работу.
Я его не выбросила.
Экран был разбит, но ещё реагировал на касания. Мессенджер остался открытым. Переписки никуда не исчезли.
Я нажала на чат с Мариной.
Четырнадцать сообщений за три года. Не каждый день, не потоком, без откровенной навязчивости. Но упорно. Ровно. Раз в два-три месяца. Будто по расписанию электрички Полтава — Киев.
Первое было датировано февралем две тысячи двадцать третьего года: «Андрюша, Кристина про тебя спрашивала. Девочка скромная, сама лезть не станет».
Пятое — май того же года: «Сынок, ты ведь сам говорил, что Оксана тебе не пара. Подумай, пока ещё молодой».
Девятое — октябрь: «Эта твоя временная — ни то ни сё. Ты достоин нормальной женщины».
Одиннадцатое — январь две тысячи двадцать пятого: «Андрей, разводись. Я помогу. Квартиру разменяем, юриста найду. Кристину на новоселье позову».
Четырнадцатое — март две тысячи двадцать шестого, всего три месяца назад: «Светлана говорит, Кристина вечно ждать не будет. Решай уже».
Четырнадцать сообщений.
Я читала каждое по несколько раз. Пальцы у меня стали ледяными, хотя за окном стоял июнь и жара под тридцать градусов.
А Андрей отвечал. Коротко, сухо, без лишних слов.
«Мам, хватит».
«Не начинай».
«Я сам разберусь».
Ни разу он не написал: «У меня хорошая жена». Ни разу: «Не смей так говорить об Оксане». Ни разу: «Ещё одно такое сообщение — и я перестану с тобой общаться».
Только это вечное «не начинай».
А Марина начинала снова. Через месяц. Через два. Потому что «не начинай» — это не запрет. Это всего лишь пауза. И она прекрасно это понимала.
Я сфотографировала все сообщения. Все четырнадцать. Отправила снимки себе на электронную почту. Потом удалила отправленное из переписки, проверила ещё раз, не осталось ли следов. Разбитый телефон положила в пакет, вынесла во двор и бросила в мусорный контейнер.
Вернувшись домой, я тщательно вымыла руки. Потом налила себе стакан воды и выпила его до дна.
А через неделю наступала наша годовщина. Пять лет. Деревянная свадьба.