Зал для праздника мы заказали заранее, ещё в марте. Это был маленький тёплый ресторанчик на Подоле: ничего вычурного, всего один банкетный зал человек на сорок. В итоге собралось тридцать гостей — родственники с моей стороны и со стороны Андрея, друзья, трое его коллег. С моей работы пришли Дарья и Ирина. Родители специально приехали из Львова; отец даже взял два дня за свой счёт, чтобы не сорваться обратно сразу после застолья.
Я выбрала простое тёмно-синее платье по фигуре, без блёсток и лишних деталей. Волосы стянула в низкий хвост. Андрей был в сером костюме и белой рубашке, галстук надевать не стал. Смотрелся он отлично. Впрочем, он почти всегда выглядел так, будто только что вышел из хорошей мужской рекламы. Полину мы оставили в гостинице с моей мамой: ей четыре, она рано устаёт и засыпает.
Марина Викторовна расположилась через пару стульев от меня. На ушах — те самые клипсы с бирюзой. Белая блузка, перламутровые пуговицы, подбородок привычно задран, спина ровная, будто внутри у неё металлический стержень.
Первым поднялся Максим, школьный приятель Андрея. Сказал недолго и смешно — вспомнил, как Андрей на нашем первом свидании уронил мороженое прямо мне на туфли. Гости рассмеялись, и я тоже засмеялась. Искренне, без усилия.
Потом слово взял мой отец. Он не любил длинных речей, поэтому просто поднял бокал и произнёс:
— За семью. За крепкую семью.
Сказал, сел обратно. Мама отвернулась и промокнула уголки глаз салфеткой.
Третьей выступала Андреева тётка из Сум. Говорила долго, обстоятельно, с перечислением всех двоюродных, троюродных и каких-то совсем дальних родственников. В какой-то момент кто-то тихо зевнул. Дарья под столом показала мне большой палец: держись, мол.
Четвёртый тост достался Марине.
Она поднялась не сразу, будто заранее наслаждалась вниманием. Медленно выпрямилась, поправила клипсу, взяла бокал — ресторанный, хрустальный, на тонкой ножке. Все тридцать человек повернулись к ней.
— Ну что ж, пять лет! — Марина улыбнулась широко, уверенно, как человек, который пришёл не поздравлять, а объявлять приговор. — Признаюсь честно, я не думала, что это продлится так долго. Оксана у нас девушка простая, тихая. А Андрюша терпеливый, в отца пошёл.
За столом кто-то неловко фыркнул. Мой отец очень медленно поставил свой бокал обратно на скатерть.
— Так выпьем же за нашу временную! — Марина Викторовна подняла бокал повыше. — Пять лет выдержала. Может, и до шести дотянет!
Она рассмеялась первая. И почти единственная. Потом к ней робко присоединилась, кажется, Светлана — её подруга, которую тоже пригласили. Остальные молчали.
Я сидела неподвижно. В пальцах была белая накрахмаленная салфетка с эмблемой ресторана. Я разглаживала её у себя на колене — медленно, ровно, будто выполняла какую-то важную работу. Провела пальцем по ткани. Раз. Второй. Третий.
Пять лет. Каждый её визит — это слово: «временная». При родственниках. При соседях. При медсестре в роддоме. При моей дочери, которая пока ещё не понимала смысла, но очень скоро начнёт понимать интонации.
Четырнадцать сообщений в мессенджере. «Разведись». «Кристина свободна». «Юриста я найду».
Я аккуратно положила салфетку на стол и поднялась. Стул резко скрипнул по кафельному полу, и этот звук прозвучал громче любого тоста.
— Марина Викторовна, — сказала я.
И сама удивилась собственному голосу. Он не сорвался, не задрожал, не утонул в горле.
— Спасибо за поздравление. Но раз уж мы сегодня собрались все вместе — тридцать человек, все близкие, — я тоже хочу кое-что прочитать вслух.
Андрей мгновенно повернул голову ко мне. Его ладони легли на край стола.
— Оксан, ты что делаешь?
Я достала телефон, открыла заметки. Туда я заранее перенесла сообщения — дословно, с датами. Не фотографии экрана, не мелкий шрифт, который надо увеличивать, а обычный текст, чтобы читать спокойно и ясно.
— Это переписка вашей мамы с Андреем, — сказала я уже всем гостям. — Сообщения из мессенджера. За три года. Всего четырнадцать.
И начала.
— «Андрюша, Кристина про тебя спрашивала. Девочка скромная, сама навязываться не станет». Двадцать третье февраля две тысячи двадцать третьего года.
В зале стало так тихо, что я услышала, как где-то на кухне звякнула посуда. Даже фоновая музыка будто отступила.
— «Сынок, ты же сам говорил, что Оксана тебе не пара. Подумай, пока ещё молодой». Двенадцатое мая того же года.
— Оксана, — Марина резко опустила бокал на стол. — Это глупости, это просто…
Я не посмотрела на неё.
— «Эта твоя временная — ни то ни сё. Ты достоин другого». Девятое октября. — Я сделала паузу и продолжила: — «Андрей, разводись. Я помогу. Квартиру разменяем, юриста найду. Кристину приглашу на новоселье». Третье января две тысячи двадцать пятого. С Новым годом, Марина Викторовна.
После этого я прочитала ещё три сообщения. Последнее было мартовским: «Светлана говорит, Кристина вечно ждать не будет. Решай уже».
За столом никто не произнёс ни слова. Вилки лежали на тарелках, будто люди забыли, зачем держали их в руках. Один из Андреевых коллег опустил глаза. Светлана — та самая, чья дочь Кристина фигурировала в сообщениях, — побледнела и судорожно сжала сумку на коленях. Тётка из Сум смотрела на Марину таким лицом, будто вместо сладкого перца случайно откусила жгучий чили.
Андрей сидел белый. Не покрасневший от злости, не растерянно розовый — именно белый, почти как скатерть перед ним. Он тёр ладонью затылок. Один раз. Второй. Третий. На автомате, по старой привычке.
Марина открыла рот, но ни звука не вышло. Потом закрыла его, и в этот момент левая бирюзовая клипса дрогнула у неё на мочке.