В следующую секунду она отстегнулась окончательно и тихо шлёпнулась на белую скатерть. Марина даже не попыталась нагнуться за ней.
— Это не для чужих ушей, — произнесла она непривычно тихо. Голос будто стал не её. — Это касается только меня и моего сына.
— Пять лет вы при всех называли меня «временным вариантом», — сказала я. — При родственниках. При друзьях. При медсестре, когда я лежала в палате после родов. При моей дочери. Четырнадцать сообщений за три года: с именами, датами, договорённостями. Вы даже юриста успели найти. Так почему бы теперь не рассказать всем, когда у Андрюши свадьба с Кристиной? Может, сразу здесь и отпразднуем? Всё равно гости уже собрались.
Смеха не было. Ни одного смешка.
Марина резко сорвала сумку со спинки стула и поднялась. Стул глухо стукнулся о стену. Она двинулась к выходу быстрыми шагами, не обернувшись ни разу. Каблуки отстукивали по полу сухо и зло.
Ресторанная дверь закрылась за ней почти бесшумно. Не хлопнула — доводчик мягко втянул её на место.
Я осталась стоять с телефоном в руке. На меня смотрели тридцать человек.
Андрей не пошёл за матерью. Не подошёл ко мне. Он просто сидел на своём месте и продолжал водить ладонью по затылку, уставившись в пустую тарелку, будто там можно было прочитать ответ.
Мой отец медленно поднял бокал.
— За Оксану, — сказал он хрипло. — За мою дочь.
Несколько человек потянулись за бокалами. Десять, может, двенадцать. Остальные не шелохнулись. Тётка Андрея из Сум сидела как каменная и внимательно разглядывала складки на скатерти. Светлана исчезла минут через пять — тихо, без прощаний и объятий.
Я опустилась на стул и положила телефон экраном вниз. И только тогда пальцы начали дрожать. Не во время разговора, не когда я читала сообщения, а после — когда всё уже случилось. Дарья под столом нашла мою руку и крепко сжала её.
Праздник как-то продолжался. Кто-то всё же вышел танцевать. Кто-то переговаривался вполголоса, осторожно, будто в зале лежал больной. Трое коллег Андрея уехали раньше остальных. Один на прощание пожал мне руку, двое прошли мимо. Андрей пил молча. Я доела десерт — сладкое ресторанное тирамису, красивое, с какао сверху, — но вкуса не почувствовала совсем.
Обратно мы ехали на такси. В полной тишине. Андрей смотрел в боковое окно, я — на чёрный заблокированный экран телефона.
— Ты могла сначала сказать мне, — выдавил он уже в подъезде. Голос звучал приглушённо, будто он говорил через толстую ткань.
— Я говорила, — ответила я. — Трижды. А ты каждый раз говорил: «Не выдумывай».
Он промолчал.
Мы поднялись на свой этаж. Андрей открыл дверь и вошёл первым. Я зашла следом.
В комнате спала Полина. Мама уложила её, укрыла пледом. На тумбочке светился маленький ночник. Я задержалась на пороге. Четыре года. Тёмные волосы — мои. Длинные ресницы — Андрея. Губы чуть приоткрыты, дыхание ровное, тихое.
Я прикрыла дверь и прошла на кухню. Налила воды прямо из-под крана и выпила, не садясь.
Дрожь в руках ушла не сразу. Через минуту. Может, через две.
Пять лет я молчала. Один раз ответила.
Минуло три недели.
Марина Викторовна не звонит. Ни мне, ни Андрею — по крайней мере, при мне он с ней ни разу не разговаривал. Возможно, набирает её с работы. Я не проверяю. И не хочу проверять.
Тётка Андрея из Сум позвонила однажды. Сказала: «Оксана, ты, конечно, ударила резко. Можно было и не при людях. Но Маринка тоже не подарок. Я ей сама всё выскажу». Высказала она или нет — понятия не имею. Я не спрашивала.
Мама из Львова звонит каждый вечер. Говорит: «Оксана, я тобой горжусь. Только, может, надо было мягче? Свекровь ведь — это надолго». Надолго. Наверное, мама права. Марина — это надолго. Как та бирюзовая клипса, которая осталась лежать на ресторанной скатерти. Потом её вернули официанты — передали Андрею в маленьком пакетике. Он положил пакет на полку в прихожей. Там он и лежит до сих пор.
Андрей живёт дома. Спит в нашей спальне. Но разговариваем мы так, словно случайно делим одну коммунальную кухню.
— Полину из садика забрал?
— Забрал.
— Ужин на плите.
— Угу.
И всё. Ни ссор, ни разговоров по душам, ни попыток что-то объяснить. Он не сказал, что я была права. Не сказал и обратного. Просто молчит.
Кристина написала мне через мессенджер на четвёртый день после нашей годовщины. Одно короткое сообщение: «Оксана, простите. Я не знала всей этой истории. Тётя Марина мне ничего такого не говорила. Мне очень неловко. Извините».
Я ответила только: «Спасибо». Потом заблокировала её. Не из ненависти. Просто я больше не хотела видеть это имя у себя в телефоне. Достаточно.
Дарья на работе сказала: «Ты всё правильно сделала. Пять лет терпеть — это уже за гранью».
Ирина думает иначе: «Оксан, я бы, наверное, не смогла. Но при тридцати людях… это очень жёстко. Можно было потом, дома, без свидетелей».
А я впервые за долгое время стала нормально спать. Перед сном больше не прокручиваю в голове, что Марина скажет в следующие выходные. Не репетирую спокойную улыбку. Не представляю, как разглаживаю на коленях салфетку и делаю вид, что всё в порядке.
Но Андрей всё так же молчит. И я не понимаю, что у него внутри. Не знаю, звонит ли он матери. Не знаю, что будет через месяц.
Бирюзовая клипса лежит в прихожей на полке. За ней никто не приходит.
Пять лет она называла меня временной. Я ответила один раз — при тридцати свидетелях.
Это была месть или всё-таки самозащита?