— Запомни, мама у тебя пустое место, — произнёс Дмитрий, опускаясь на корточки перед Артёмом.
Артём стоял в прихожей и крепко прижимал к себе рюкзак с динозавром. Ему тогда было всего шесть. Я замерла у двери и слышала всё до последнего слова.
Дмитрий даже головы в мою сторону не повернул. Спокойно застегнул сыну куртку, поднялся и лишь после этого посмотрел на меня. Ровно, холодно, будто перед ним была не я, а кусок стены.
— Забирай, — коротко сказал он. — До следующих выходных.
Я взяла Артёма за руку, и мы вышли на лестничную площадку. Лифт не работал уже третий день. В одной руке я несла его рюкзак, другой держала сына за ладонь. Спускались с пятого этажа пешком. На третьем пролёте Артём вдруг потянул меня за рукав.
— Мам, а что значит «пустое место»?
У меня будто что-то сжалось внутри. Я проглотила ком в горле и присела прямо перед ним на ступеньку, на серый грязный бетон.
— Это просто глупые слова, которые ничего не значат, — тихо ответила я. — Пойдём домой.
Мне было тридцать шесть. Развод оформили четыре месяца назад. Дмитрий ушёл к Алине — ей на тот момент едва исполнился двадцать один. Разменивать квартиру он не захотел, сразу подал в суд на раздел имущества. В итоге мне досталась однокомнатная квартира на окраине, в старом панельном доме, где во время дождей протекала крыша. И алименты — восемь тысяч рублей в месяц. Восемь тысяч на ребёнка: еду, одежду, садик, обувь, лекарства, всё подряд.
Я устроилась кондитером в пекарню «Колосок» на Заводской. Поднималась в половине пятого утра. Смена начиналась в шесть и заканчивалась в два. Потом я почти бегом неслась в садик за Артёмом. Дальше — ужин, стирка, домашние дела, сборы на завтра и сон. Выходных почти не было: по субботам я брала заказы на торты. За первый год испекла сорок восемь тортов, я специально отмечала их в тетради. Каждый стоил от полутора тысяч. Эти заказы и помогали нам держаться.
А по воскресеньям Дмитрий забирал сына к себе. Четыре раза в месяц. И почти каждый раз возвращал его с очередной фразой, которую сам вкладывал ему в голову.
«Папа сказал, что мы нищие».
«Папа сказал, ты не умеешь справляться».
«Папа сказал, у него настоящий дом, а у нас какая-то нора».
Я ни разу не позволила себе сказать Артёму плохо об отце. Ни единого слова. За все годы. Сжимала зубы и отвечала одно и то же:
— Папа тебя любит. Просто мы с ним по-разному смотрим на жизнь.
Так я говорила одиннадцать лет. Каждое воскресенье. Если посчитать, пятьсот семьдесят два раза.
Но считала я совсем другое.
Когда Артёму исполнилось девять, Дмитрий начал заваливать его подарками.
Хотя это были не просто подарки. Это была демонстрация. Он привозил сына то с планшетом за сорок тысяч, то с кроссовками, в которых ребёнок смог нормально ходить только через две недели, потому что обувь оказалась на три размера больше. Потом появился конструктор «Лего», стоивший больше, чем половина моей месячной зарплаты.
И к каждому такому подарку обязательно прилагался комментарий.
— Я себе это позволить могу, — говорил Дмитрий, когда Артём рассказывал мне о новом наборе. — Не то что твоя мать.
Он говорил это не мне напрямую. Со мной он к тому времени почти перестал разговаривать по телефону. Он говорил сыну. Девятилетнему мальчику, который потом приходил домой, садился в углу комнаты, перебирал детали «Лего» и старательно не поднимал на меня глаза.
Я всё видела. Каждый раз. Видела и молчала. Потому что стоило мне сказать хоть что-то против его отца — Дмитрий получил бы именно то, чего добивался. Он ждал, что я вступлю в эту войну, а Артём окажется посередине. Между нами. Разорванный на две стороны.
Я не дала ему такого удовольствия.
Однажды, в октябре, я вернулась домой после смены. Руки горели от ожогов: за утро пришлось трижды вытаскивать противни голыми руками, потому что рукавицы порвались, а новые ещё не привезли. Пальцы покраснели, на правой ладони вздулся пузырь. Было больно. Но терпимо — к боли я уже привыкла.
Артём сидел на кухне и рисовал. Даже не поздоровался, не спросил, как прошёл день. Просто склонился над альбомом и водил карандашом по бумаге.
— Мам, — сказал он, не поднимая головы. — Папа сказал, что ты жадная. Что он даёт тебе деньги, а ты всё тратишь на себя.
Я остановилась возле плиты. Опустила взгляд на свои руки. Ожог на ладони пульсировал, будто под кожей билось маленькое раскалённое сердце.
Восемь тысяч рублей в месяц. Четыре тысячи из них уходили на школьное питание. Тысяча двести — на проездной. Остаток — тетради, карандаши, сменная обувь, мелочи для школы. На себя я не тратила почти ничего. Последние сапоги купила три года назад на распродаже за тысячу восемьсот. Левый носок уже промокал, и я изнутри заклеивала его пластырем.
Я села рядом с Артёмом и положила руки на стол ладонями вверх. Красные, обожжённые, с трещинами на костяшках.
— Видишь мои руки? — спросила я негромко. — Они каждый день с пяти утра пекут хлеб и булки для чужих людей. Чтобы у тебя была еда, одежда и всё для школы. Мы справимся, слышишь? И без чужих денег тоже справимся.
Артём поднял голову. Долго смотрел на мои пальцы, словно увидел их впервые. Потом очень осторожно коснулся ожога одним пальцем, почти невесомо.
— Тебе больно? — спросил он.
— Ничего, терпеть можно, — ответила я.
Он кивнул и снова склонился над рисунком. Но в тот вечер конструктор, подаренный Дмитрием, сам убрал на антресоль. Без моих просьб и уговоров.
А Дмитрий не остановился. Каждые выходные — новый подарок, и к каждому подарку — очередная ядовитая фраза. Так продолжалось три года: с тех пор как Артёму исполнилось девять, и почти до его двенадцатилетия.