За эти три года Дмитрий, если сложить всё напоказ, выбросил примерно четыреста тысяч. Я не специально подсчитывала, просто Артём иногда сам проговаривался о ценах. Планшет, электросамокат, дорогие кроссовки, конструктор, игровая приставка, потом ещё один планшет вместо разбитого. Четыреста тысяч — на блеск, на красивую картинку для окружающих.
А алименты за тот же срок составили двести восемьдесят восемь тысяч. Каждый перевод я отмечала. В той самой тетради, где вела заказы на торты.
Но Артёму я ни разу не показала этих записей. Не называла цифр. Не сравнивала. Не упрекала.
Я просто работала. Пекла. И держала язык за зубами.
Артёму исполнилось тринадцать, когда Дмитрий вдруг явился на родительское собрание.
Я его там не ждала. За семь лет после развода он ни разу не пришёл в школу. Ни на первую линейку, ни на праздник, ни на утренник, ни на одно собрание. Вообще ни разу. Я ходила сама. Всегда. Двадцать три родительских собрания за семь лет — я их помнила точно. Записывала, что решили, собирала деньги, покупала рабочие тетради и учебники. Всё одна.
И вот он появился. В тёмно-синем костюме, с дорогими часами на руке, под руку с Алиной. Она — на каблуках, он — с уверенной улыбкой. Будто пришёл не в обычный школьный кабинет, а на светский вечер.
Я сидела во втором ряду. На мне была простая кофта, в которой я обычно работала, и джинсы. Руки я держала под партой — уже по привычке. Следы от ожогов на запястьях всё ещё бросались в глаза, а мне не хотелось ловить на себе чужие взгляды, полные жалости.
Марина Сергеевна, классная руководительница, сначала рассказывала про оценки. Потом перешла к организационным вопросам: экскурсия, подарки учителям, общий ужин для класса.
— Нужно будет сдать по три тысячи с семьи, — сказала она.
И тут Дмитрий поднял руку.
Он встал неторопливо, с такой уверенностью, будто давно привык говорить, а все остальные — молча слушать. Обвёл взглядом родителей.
— Я могу оплатить за тех, у кого нет возможности, — произнёс он громко.
И посмотрел прямо на меня. Не случайно. Не вскользь. В упор.
Двадцать восемь человек почти одновременно повернули головы в мою сторону. Я заметила, как одна женщина нахмурилась. Другая смущённо опустила глаза. Третья, сидевшая рядом, осторожно коснулась моего плеча.
— Я один тяну ребёнка, — добавил Дмитрий. — Мать не работает. Так что мне не привыкать.
В кабинете стало так тихо, что слышно было, как за окном проехала машина. У меня от шеи к лицу поднялась горячая волна. Щёки вспыхнули. Пальцы будто перестали чувствовать столешницу. Двадцать восемь пар глаз. И Алина — с тонкой, ровной улыбкой, похожей на идеально выведенный кремовый узор на витринном торте.
Я вцепилась ладонями в край парты. Мысленно досчитала до трёх. Потом поднялась.
Без рывка. Спокойно. Положила ладони на стол.
— Дмитрий, — сказала я ровным голосом. — Ты перечисляешь восемь тысяч в месяц. Восемь. Тысяч. Рублей. Вот и всё твоё «содержание». Хочешь, я сейчас открою банковскую выписку и покажу всем? Телефон у меня с собой.
Он хотел что-то сказать, но только приоткрыл рот. Потом снова сжал губы. На скулах у него заходили желваки.
— А я работаю кондитером, — продолжила я. — Каждый день. С пяти утра. Одиннадцать лет без нормального отпуска. Если ты хочешь оплатить экскурсию — пожалуйста, оплачивай. Но не надо говорить людям, что я не работаю. Потому что эти люди видят меня здесь на каждом собрании. А тебя — впервые за семь лет.
Никто не пошевелился. Кто-то негромко кашлянул, почти виновато, как кашляют в храме. Марина Сергеевна сняла очки, вытерла стёкла краем рукава и снова надела.
Дмитрий резко взял Алину за локоть. Развернулся и пошёл к двери. Они вышли. Дверью он не хлопнул — придержал её, видимо, чтобы со стороны это не выглядело как бегство. Но лицо у него стало пепельно-серым.
Я опустилась обратно на стул. Под партой у меня дрожали руки. Но голос не сорвался. В этом я была уверена.
Мама Артёмова одноклассника, та самая, что сидела рядом, наклонилась ближе.
— Вы молодец, — прошептала она. — Давно надо было так сказать.
После собрания Марина Сергеевна догнала меня уже в коридоре. Осторожно взяла за руку — так берут что-то обожжённое, боясь причинить боль.
— Наталья, — тихо сказала она, — я всё слышала. И раньше тоже кое-что слышала. Артём иногда разговаривает со мной на переменах. Рассказывает про отцовские фразы. Он не жалуется, нет… просто спрашивает, правда ли это.
У меня сжало горло. Я только кивнула. Слов не нашлось. Но плакать перед учительницей я себе не позволила. Не тогда.
Вечером Дмитрий прислал сообщение в мессенджере: «Ты унизила меня при всех. Перед родителями и учителями. Я этого не забуду. И Артём ещё узнает, какая ты на самом деле».
Я прочитала. Заблокировала экран. Положила телефон на подоконник дисплеем вниз.
Потом достала из холодильника масло, яйца, сахар и принялась за тесто. К семи утра нужно было сделать четыре торта: два медовика, наполеон и птичье молоко.
Когда я раскатывала коржи, руки всё ещё подрагивали. Но тесто вышло удачным. Оно у меня почти всегда получается. Даже тогда, когда внутри всё пылает.
Артёму было шестнадцать, когда Дмитрий решил его забрать.
Не через суд, конечно. Суд — это долго, официально, бумаги, заявления, заседания. Дмитрий не любил действовать по правилам. Его оружием были слова. Холодные, точные, рассчитанные — как удар в солнечное сплетение.
Он приехал на новом внедорожнике. Поставил машину прямо у подъезда, так, что соседка Ольга Ильинична не смогла спокойно выкатить детскую коляску. В нашу однокомнатную квартиру он вошёл впервые за три года.
Сначала оглядел кухню. Потом заглянул в ванную, где над раковиной уже давно отходила плитка. После этого прошёл в комнату Артёма — восемь квадратных метров: стол, кровать, книжная полка. На стене висела грамота за победу в олимпиаде по литературе.