— И как ты здесь вообще живёшь? — спросил он.
Не у меня спросил. Меня для него будто давно уже не существовало.
Артём сидел за письменным столом и дописывал домашнее задание. К тому времени он уже перерос Дмитрия почти на полголовы: худой, крепкий, с моими серыми глазами и его упрямой линией подбородка.
— Нормально, — коротко ответил сын, даже не повернувшись.
Дмитрий опустился на кровать. Старые пружины жалобно скрипнули, и он недовольно поморщился.
— Послушай, сын. Переезжай ко мне. У меня дом сто двадцать квадратов. Будет отдельная комната. Бассейн во дворе. Алина готовит. Жить будешь по-человечески, а не…
Он неопределённо махнул в сторону стены. На обоях расползалось пятно от протечки — бурое, с жёлтыми кругами по краям. Управляющая компания четвёртый месяц обещала всё исправить. Я звонила туда девять раз. Толку — никакого.
— Не как здесь, — договорил Дмитрий.
Я стояла в коридоре и слышала каждое слово. Спиной упиралась в стену, в холодные обои. Ладони прижала к бёдрам так сильно, что пальцы занемели: лишь бы не дрожали.
Мне было сорок семь. Двенадцать лет я работала кондитером. Шесть дней в неделю. Поднималась в четыре тридцать утра. Если сложить, за год через мои руки проходило около семнадцати тысяч булок. Я как-то считала — ночью, в два часа, когда не могла уснуть. Руки были в ожогах и шрамах; только на правой ладони — пять заметных следов. К вечеру спина уже не выпрямлялась. Врач, посмотрев снимок восьмого позвонка, только сказал: «Профессиональное. Терпите». Зарплата — тридцать пять тысяч. Иногда удавалось взять заказы на выходные, тогда выходило ещё тысяч десять, если повезёт.
И вот этот человек сидел на нашей скрипучей кровати и предлагал моему сыну «нормальную жизнь». Так, будто всё, что я одиннадцать лет тянула на себе, было чем-то неправильным, жалким, недостойным.
Я вошла в комнату. Артём посмотрел на меня внимательно и молча. Он всегда так смотрел, когда ждал моего ответа. С шести лет. Ждал, потому что знал: я не стану юлить.
И я сказала:
— Если хочешь к отцу — езжай. Я удерживать не буду.
Дмитрий резко повернул голову и уставился на меня. Он явно рассчитывал на другое: на крик, на слёзы, на истерику, на моё «не отдам». А я просто сказала — езжай.
— Ты серьёзно? — переспросил он.
— Более чем. Артём уже взрослый. Пусть сам решит, где ему будет лучше.
Я развернулась и ушла на кухню. Включила чайник. Достала кружку — ту самую, с трещиной у ручки, которую Артём подарил мне на Восьмое марта, когда учился в третьем классе. Налила воды. Руки тряслись, но кружку я держала ровно.
Прошло пять минут. Потом десять. Потом пятнадцать. Чайник давно перестал шуметь и остыл, а я всё сидела за столом и смотрела в одну точку на стене.
Из комнаты Дмитрий вышел один. Без Артёма.
— Он остаётся, — бросил он, не глядя на меня.
Голос у него был жёсткий, злой, но под этой злостью я расслышала другое — растерянность. Он проиграл и не мог понять, в какой момент это случилось.
Входная дверь закрылась тихо. Даже хлопать не стал.
Я медленно поставила кружку на стол и вышла в коридор. Артём стоял на пороге своей комнаты, прислонившись плечом к косяку.
— Мам, — сказал он. — Я никуда не поеду.
Он помолчал немного и добавил:
— Я здесь живу.
Просто сказал. Как очевидный факт.
Я обняла его. Он уже наклонялся ко мне, чтобы я могла дотянуться до его плеч. Тёплый, живой, пахнущий школьной столовой, бумагой и чернилами.
Но я понимала: на этом всё не закончится. Дмитрий никогда не умел принимать поражение.
Через неделю он прислал Артёму голосовое сообщение. Три минуты сорок секунд. Я знаю точно, потому что сын сам дал мне его послушать.
«Мать держит тебя при себе, потому что боится остаться одна. Не ты ей нужен — ей нужны мои алименты. Подумай, сын. Головой подумай, а не чувствами».
Три минуты сорок секунд.
Я дослушала до конца. Выключила запись. Вернула телефон Артёму.
Не сказала ничего. Совсем ни слова.
Просто пошла на кухню и включила духовку. На утро был заказ: два чизкейка и три пирога.
Артём какое-то время стоял в дверях и молча наблюдал, как я взбиваю сливки. Потом сел за стол, открыл тетради и делал уроки, пока я пекла. До одиннадцати вечера.
Через полгода, в феврале, Марина Сергеевна дала одиннадцатому классу сочинение. Тема называлась «Мой герой».
Артёму тогда было семнадцать. Он заканчивал школу, готовился к экзаменам и по вечерам подрабатывал курьером. Решил сам — я не просила и не уговаривала, но и отговаривать не стала. Получал семь тысяч в месяц и складывал деньги в жестяную банку, которая стояла на холодильнике.
— На первый взнос за комнату в общежитии, — объяснял он.
Я не спорила.
О сочинении я ничего не знала. Артём мне не рассказывал. Вообще за последний год он стал ещё молчаливее: приходил из школы, ел, садился за уроки, вечером уходил на доставку. Не жаловался. Не просил лишнего. Почти ничего не говорил. Я думала: возраст такой, семнадцать лет, переходное. Перерастёт.
А потом мне позвонила Марина Сергеевна.
— Наталья, — произнесла она, и голос у неё был непривычный. Не деловой, не строгий учительский, а тихий, осторожный, будто она боялась задеть меня лишним словом. — Я хотела бы, чтобы вы пришли в пятницу на открытый урок. Ваш сын написал сочинение. Я хочу прочитать его вслух.
— Какое сочинение? — не сразу поняла я.
— «Мой герой», — ответила Марина Сергеевна. — Приходите. Пожалуйста.
В пятницу я отпросилась со смены — впервые за четыре месяца. Надела чистую рубашку. Ладони я по привычке спрятала в карманы.