Кровать она велела отодвинуть от окна немедленно, будто речь шла не о мебели, а о спасении жизни.
— У окна младенцев не держат, Марина. Тебя где вообще растили, что ты таких простых вещей не понимаешь? Сквозняком же ребёнка прихватит!
Следом с карниза исчезли мои светлые льняные шторы, которые я выбирала с такой нежностью ещё во время беременности. Вместо них Татьяна Сергеевна повесила свои — плотные, тяжёлые, тёмно-бордовые. Детская сразу стала похожа не на комнату малыша, а на мрачную кладовую без воздуха.
— Новорождённому нужна темнота, — наставительно заявила она. — Мелатонин сам по себе не вырабатывается. А ты со своими дизайнерскими фантазиями только здоровье ему испортишь.
Каждое утро она поднималась в пять, пока я, измученная ночными кормлениями, проваливалась в короткий тревожный сон. Татьяна Сергеевна брала Матвея из люльки и уносила на кухню. Там она варила свою «проверенную» манную кашу, хотя я сто раз повторяла: педиатр категорически запретил прикорм в таком возрасте.
Стоило мне попытаться возразить или хотя бы вернуть себе право решать, что происходит с моим ребёнком, свекровь тут же менялась в лице. Губы поджимались, взгляд становился мученическим, а голос — тихим и надломленным.
— Андрей, сынок, ты только посмотри, как со мной разговаривает твоя жена. Я тут из последних сил стараюсь, спины не разгибаю, ночами почти не сплю, чтобы Марина могла передохнуть. А ей всё не так. Ну ничего, я соберу сумку и уйду. На вокзале посижу, раз стала в этом доме лишней.
И Андрей каждый раз вспыхивал мгновенно, даже не пытаясь разобраться.
— Марина, тебе сложно просто промолчать? Мама ведь для нас старается! У неё опыта больше, чем у нас обоих вместе. Она меня одна вырастила, между прочим. Извинись перед ней.
И я извинялась. Снова и снова. Сначала нехотя, потом устало, потом уже почти автоматически. Я отступала всё дальше, уступала всё больше, потому что была выжата до дна: послеродовое состояние, бессонные ночи, постоянная тревога за малыша и липкое чувство вины, которое мне вбивали ежедневно и очень умело. В какой-то момент я поймала себя на том, что в собственной квартире живу как нанятая прислуга. Будто Матвей — не мой сын, а их с Татьяной Сергеевной общий идеальный проект, которому я нужна только как бесплатное приложение.
То субботнее утро ничем не отличалось от десятков предыдущих. Андрей сидел за столом, пил кофе и листал что-то в телефоне. Потом стал быстро собираться, объяснив, что на работе внезапно случилась срочная проверка серверов. Я смотрела на него и не могла поверить собственным глазам: спокойное лицо, ровный голос, ни тени напряжения. Он легко коснулся губами моей щеки, потрепал Матвея по макушке и вышел за дверь.
А я осталась стоять посреди прихожей с одним вопросом в голове: когда он научился так безупречно лгать? В какой момент ложь перестала хоть как-то отражаться у него на лице?
Едва замок щёлкнул, меня начало трясти. Я достала ноутбук, открыла личный кабинет нашего общего банковского счёта. Этот счёт мы когда-то завели для крупных семейных расходов — ремонта, техники, будущих покупок. Туда же постепенно складывались наши общие накопления. Я открыла историю операций и стала просматривать платежи за последние полгода, строка за строкой.
И нашла.
Шесть недель назад со счёта ушла внушительная сумма — почти сто двадцать тысяч гривен. Получателем значилась та самая нотариальная контора Вороновой. В назначении платежа было сухо указано: «Оформление и государственная регистрация договора дарения, оплата пошлин и услуг».
Договор дарения.
У меня сердце словно подскочило к горлу. Квартира, в которой мы жили, досталась мне от бабушки Надежды. Она была моей личной собственностью и оформлена на меня ещё до брака. Андрей к ней юридически не имел никакого отношения. Тогда что он мог подарить? И кому?
Хотя внутри я уже знала ответ. Просто боялась произнести его вслух.
Пальцы не слушались, когда я набирала номер Екатерины, моей университетской подруги. Она работала ведущим юристом в крупном агентстве недвижимости и за годы практики прошла через такое количество семейных и имущественных конфликтов, что могла по одному документу понять, где скрыта ловушка.
— Екатерина, мне срочно нужна твоя помощь, — сказала я, стараясь не сорваться на крик. — Кажется, Андрей провернул что-то с моей квартирой у меня за спиной. Можешь проверить по реестрам? У тебя ведь есть доступ?
На другом конце линии повисла пауза. Тяжёлая, нехорошая. Екатерина прекрасно знала, что творилось у меня дома из-за свекрови.
— Марина, сначала выдохни, — наконец произнесла она. — Пришли мне кадастровый номер или хотя бы точный адрес. Я всё посмотрю. Через два часа приезжай ко мне в офис.
Эти два часа тянулись мучительно долго. Я ходила по квартире кругами, прислушивалась к каждому звуку, то открывала мессенджер, то снова закрывала. Когда наконец вошла в кабинет Екатерины, она сидела за столом непривычно бледная. Перед ней лежала свежая распечатка выписки.
— Садись, — тихо сказала она. — Новости очень плохие. Твой Андрей оказался куда хитрее, чем мы предполагали.
— Говори, — ответила я. — Я должна знать.
— Четыре месяца назад он подал в суд иск о признании вашей квартиры совместно нажитым имуществом.
— Что? — у меня перехватило дыхание. — Как он вообще мог? Это наследство моей бабушки!
— Формально он нашёл зацепку. Помнишь капитальный ремонт три года назад? По закону, если во время брака за счёт общих средств или труда одного из супругов в личное имущество были вложены деньги, существенно увеличившие его стоимость — капитальный ремонт, перепланировка, серьёзные улучшения, — суд может признать такое имущество совместным. Андрей принёс пачку чеков, договоры со строительными бригадами, акты выполненных работ. И заявил, что ремонт оплачивался из его личных премий и ваших семейных денег.
— Но это неправда! — я почти закричала. — Я вложила туда свои накопления до декрета. И родители дали мне деньги наличными!
— В суде имеют значение документы, Марина, а не устные объяснения, — жёстко, но сочувственно сказала Екатерина. — На заседания ты не приходила. Уведомления отправляли на ваш адрес, а Андрей, судя по всему, их перехватывал. В итоге суд вынес заочное решение: признать за ним право собственности на одну вторую долю квартиры.
Екатерина отпила воды и посмотрела на меня с таким сочувствием, что я поняла: самое страшное она ещё не сказала.