— Завтра же подойдешь к своему руководителю и напишешь заявление об уходе, — Наталья Викторовна лениво подвинула в сторону мою чашку с чаем и основательно поставила на стол свои полные локти. — Операция назначена на четырнадцатое. Потом месяц восстановления, и всё это время ты поживешь у меня: будешь давать таблетки, готовить супчики-пюре, судно выносить. Работа от тебя никуда не убежит, Дмитрий как-нибудь прокормит. А ключи от вашей квартиры отдай сразу, Алинка будет заходить и поливать твои фикусы.
Стояло липкое, душное начало лета. Через распахнутые окна в квартиру врывался густой запах цветущей черемухи, но в нашей новой кухне сильнее всего пахло не цветами, а большим, уже почти созревшим скандалом.
Мой муж Дмитрий молча маячил за спиной у матери. Он смотрел на нее с такой преданностью и так исправно кивал, что больше походил не на взрослого мужчину, а на пластмассовую собачку, которую ставят на приборную панель машины. Я переводила взгляд с него на Наталью Викторовну и ощущала, как внутри поднимается ледяная злость.
Еще год назад Дмитрий казался мне вполне сформировавшимся человеком: самостоятельным, надежным, умеющим принимать решения. Но за последние месяцы будто кто-то подменил моего мужа. Он всё быстрее превращался в покорного маминого мальчика, у которого вместо собственного мнения была Наталья Викторовна. Они с любимым сыном уже всё обсудили, распределили и утвердили без меня. Прекрасно ведь понимали: я не люблю ссор, долго терплю, да еще и зарабатываю примерно вдвое больше Дмитрия. Поэтому решили, что меня можно просто поставить перед фактом и придавить красивыми словами о семейной поддержке.
— А почему, собственно, Алина не может ухаживать за своей матерью? — спросила я, стараясь говорить ровно и без дрожи. Взяла другой стакан, демонстративно налила себе минеральной воды и сделала вид, что не замечаю протянутую ладонь свекрови, которая уже ждала связку ключей.
— У Алиночки тонкая натура, ты же это отлично знаешь! — Наталья Викторовна вскинулась, а потом с раздражением хлопнула ладонью по столешнице. — Моя дочь физически не переносит чужие болезни и страдания. Стоит ей увидеть что-то тяжелое — сразу начинаются ужасные мигрени. К тому же у нее сейчас непростой жизненный этап, она ищет себя в нумерологии, ей нельзя расплескивать внутренний ресурс. А ты у нас крепкая, простая, не изнеженная. Справишься.
Эта самая «крепкая женщина» медленно отпила воду и посмотрела на законного супруга. Я всё еще надеялась уловить на его лице хотя бы слабый след здравого смысла. Или, на худой конец, обычной мужской поддержки.
— Оль, ну только не начинай опять свои мелочные подсчеты, — протянул Дмитрий знакомым унылым тоном и старательно отвел глаза к окну. — У тебя нормальная стабильная зарплата, сбережения тоже есть. Один месяц потерпишь, ничего с тобой не случится. Мама ведь не каждый день на операционный стол ложится. В конце концов, это наш общий долг перед родителями.
Вот, значит, как. Мои честно заработанные деньги они вроде бы не считают общими, зато распоряжаться моим временем, силами и накоплениями уже успели без малейшего смущения. Наглость в чистом виде — это даже не просьба о помощи. Это когда твоя жизнь заранее разложена по чужим полочкам, а тебя всего лишь приглашают ознакомиться с готовым расписанием.
Родственные обязанности в этой семье работали как какая-то односторонняя валюта: обязательства на себя брали одни, а платить по ним почему-то должна была я. У Натальи Викторовны имелись вполне приличные накопления на счетах. Кроме того, рядом была ее родная тридцатичетырехлетняя дочь Алина — человек без жесткого рабочего графика и без тех обязательств, которые почему-то решили повесить именно на меня.