— Ты, парень, романтики перечитал? — седой заведующий районным отделом образования с явным раздражением повертел в руках его красный диплом.
На Артёма Сергееевича в том кабинете смотрели почти как на человека, который добровольно выбрал себе беду. Тридцать один год, физико-математический факультет киевского университета, пять лет преподавания в дорогом частном лицее, ученики, бравшие призовые места на олимпиадах, — и вдруг заявление по собственному желанию в такую глушь, куда в распутицу не доберёшься иначе как по воде, а зимой — только по накатанной ледяной дороге.
— Какая тебе там физика? Какая литература? — чиновник говорил всё резче, словно пытался вытолкнуть его из этого решения. — Школа в той деревне уже стоит в списках на сокращение. Приказ готов: до мая кое-как дотянуть, а с первого сентября здание закрыть. Учеников — раз, два и обчёлся. Трое на всю школу! Понимаешь своей учёной головой? Егор, двенадцать лет, внук старого печника, молчит, как филин, программу почти не тянет, комиссия ему едва задержку развития не написала. Полина, десять лет, сирота у бабушки, из неё слова не добьёшься. И восьмилетний Тимошка — тот читать по-человечески не научился, сидит да в окно смотрит. Возить их каждый день через паром в соседнее село школьным автобусом невыгодно. Им интернат в райцентре давно светит. Зачем ты туда лезешь? У нас в опорной школе учителя физики нет, жильё дадим, подъёмные оформим!
— Заявление я уже написал, — ровно ответил Артём, не отводя спокойных серо-голубых глаз. — Подпишите направление. Пока школа работает, этим детям нужен учитель.
И вот теперь он стоял там, куда сам попросился.
Рейсовый автобус, пришедший из райцентра, высадил его прямо у размокшей глинистой обочины. Машина тяжело рыкнула дизелем, взбила мутные брызги и вскоре растворилась в промозглой серой мороси. Артём Сергеевич перехватил поудобнее тяжёлую кожаную сумку, набитую книгами и ноутбуком, поднял воротник куртки и осмотрел деревню.
Вдоль крутого речного берега тянулись старые избы, потемневшие от дождей и ветра. Над крышами лениво поднимались редкие сизые струйки дыма. А на самом высоком пригорке приземисто стояло одноэтажное здание под поржавевшей жестяной кровлей.
Школа. Точнее, всё, что ещё называли школой.
На скрипучем дощатом крыльце болталась выгоревшая фанерная табличка. Надпись на ней почти стёрлась, но всё же можно было разобрать: «Основная общеобразовательная школа». Артём подошёл ближе, провёл пальцами по грубой деревянной ручке двери и на секунду остановился.
В мутном окне первого этажа шевельнулась старая тюлевая занавеска. За стеклом, прижав носы к холодной поверхности, стояли двое ребят и во все глаза разглядывали незнакомца. В их взглядах было не детское любопытство, а настороженность — колючая, привычная, будто они заранее ждали, что любое новое лицо принесёт неприятности.
Внутри здания пахло берёзовым дымом, сыроватым деревом, давно не прогретыми стенами и квашеной капустой. Из крошечной учительской, шаркая войлочными тапками, вышла баба Наташа — сторож, истопник и кухарка в одном лице. Шестидесятипятилетняя женщина с узловатыми, натруженными руками прищурилась и смерила городского приезжего недоверчивым взглядом.
— Явился, значит… — протянула она. — Та учительница, что до тебя из района приезжала, и двух недель не выдержала. Затосковала, взвыла, села на попутную машину — только её и видели. А ты, милок, надолго запасся? Небось к Покрову тоже сбежишь?
— Не сбегу, Наталья Павловна, — тихо сказал Артём и поставил сумку на лавку. — Покажите мне класс.
Класс оказался огромным и пустым. Гулкое помещение явно строилось когда-то на четыре десятка учеников, на шумные перемены, на ряды парт и школьный гомон. Теперь же в этой просторной комнате, словно потерявшиеся, сиротливо стояли всего две сдвинутые парты — поближе к белёной изразцовой печи, от которой тянуло слабым теплом.
За первой партой сидел двенадцатилетний Егор: взъерошенный, веснушчатый, он сразу показался Артёму настороженным зверьком.