Тимофей тем временем забирался на табурет у печи и, размахивая руками с такой важностью, будто стоял на настоящей сцене, без запинки декламировал стихи Шевченко и Леси Украинки.
Но для людей из районного управления все эти перемены по-прежнему ничего не значили. В их бумагах давно уже красовалась уверенная отметка: помещение признано опасным, расходы не оправданы, школу ликвидировать.
В первых числах февраля в село, пробираясь по накатанной снежной дороге, добралась проверка. Во главе комиссии шел тот самый седой Дмитрий Иванович — в тяжелой меховой шапке и расстегнутом тулупе. Рядом с ним ступала молодая методистка, прижимая к груди кожаную папку, до отказа набитую актами, распоряжениями и готовыми формулировками.
В школу они вошли, даже не постучав. Вид у обоих был такой, словно они заранее знали, что увидят: сонного учителя, холодную печь, полуголодных ребят с насморком и общую запущенность, которую останется только зафиксировать.
Дверь класса резко отворилась.
Внутри оказалось жарко и уютно. В воздухе смешивались запахи сушеной мяты, свежей сосновой стружки и прогретых печных кирпичей. В центре комнаты стоял широкий стол, а на нем плавно вращалось деревянное колесо с хитро собранной системой шестеренок. К механизму были подведены тонкие медные проводки, на конце которых светилась маленькая автомобильная лампочка. Лопасти крутились ровно, без рывков, и лампа горела устойчивым теплым огнем.
Возле стола стоял Артём Сергеевич в своем темно-зеленом свитере. По обе стороны от него держались Егор и Полина.
— Таким образом энергия движущейся воды переходит во вращение вала, — ясным, уверенным голосом объяснял двенадцатилетний Егор, осторожно поворачивая рычажок самодельного редуктора. — Потери у нас пока большие, потому что деревянные втулки дают трение. Но если поставить закрытые подшипники, которые мы вчера вместе с Артёмом Сергеевичем выточили, то даже при слабом течении ручья лампочка будет светить почти в два раза ярче.
Методистка так и застыла, выронив ручку. Дмитрий Иванович остановился на пороге, крепко сжимая в пальцах уже отпечатанный акт о закрытии школы.
— Это… кто сейчас говорил? — хрипло спросил он, указывая на веснушчатого мальчишку. — Егор? Тот самый, которого хотели отправлять на комиссию?
— Он самый, — спокойно ответил Артём. — Только на той комиссии его спрашивали о том, чего он никогда в жизни не видел. А вот о механике, воде и движении никто почему-то не догадался спросить. Полина, покажи Дмитрию Ивановичу свою работу по экосистемам полесских торфяников. Мы отправляли ее на всеукраинский конкурс юных исследователей. На прошлой неделе пришло письмо: проект прошел в очный этап.
Чиновник медленно подошел к столу, снял шапку и почти машинально перелистал толстую тетрадь девочки. На страницах ровными рядами шли графики, схемы, зарисовки растений и аккуратно закрепленные гербарные образцы. Потом он перевел взгляд на Тимофея: тот в углу без труда, выразительно читал энциклопедию по истории для старших классов.
— Что ты тут устроил, Воронов? — растерянно выдохнул Дмитрий Иванович, оглядывая вымытые бревенчатые стены, микроскоп на подоконнике и сияющие лица троих детей. — У тебя же нормальной программы нет. Ты журнал-то как ведешь?
— Честно веду, — произнес Артём, не отводя взгляда. — По государственному образовательному стандарту. И даже выше него. Эти дети знают материал седьмого класса лучше, чем многие выпускники вашей районной гимназии. Подписывайте свой акт, Дмитрий Иванович. Только учтите: через неделю на украинском телевидении выйдет сюжет о гидростанции Егора и проекте Полины. Журналисты уже звонили, добираются по зимней дороге. Вот им и объясните перед камерой, почему закрываете школу из-за нерентабельности.
Дмитрий Иванович долго не отвечал. Лицо его медленно наливалось густым румянцем, на виске нервно подрагивала жилка. Он посмотрел на Егора, потом на худенькую Полину, которая вцепилась в рукав учительского кардигана с такой верностью, какую нельзя купить ни за какие деньги, и тяжело вздохнул.